Золотой спонсор

Утро было солнечным, но тихим.

Яркие лучи пробивались сквозь плотные бархатные шторы, создавая на мраморном полу мягкие, тянущиеся полосы света. Несмотря на солнечное свечение, в комнате царила удивительная тишина, словно мир за окнами застыл, не осмеливаясь нарушить покой. В воздухе ощущалась лёгкая свежесть утра, однако запахи виски и табака, странно переплетённые с чем-то ещё — дымным и тяжёлым, — сохраняли в себе остатки ночи, оставившей после себя лишь следы прошедших событий: смятые простыни, небрежно брошенные подушки и тонкие следы на покрывале.

Хван стоял у окна, не спеша. Он был поглощён размышлениями, позволяя себе в полной мере насладиться утренним спокойствием. Рука медленно заправляла рукав пиджака, пальцы неторопливо разглаживали ткань, а золотые запонки на манжете тускло сверкали в солнечных лучах, создавая едва заметные отблески. Он был уверен в себе, будто это место и время — его пространство, его мир, в котором всё происходит по его правилам.

Его взгляд скользил по комнате, по объектам, которые ещё хранили отпечатки ночи, но неизменно возвращался к центру — к кровати, где всё ещё лежал омега.

Феликс был обнажён, его тело заброшено в этот мир, как хрупкая фарфоровая фигурка, оставшаяся на обочине чего-то большего. Он казался уязвимым, его кожа была бледной, как мрамор, на ней чётко виднелись лиловые следы — отметины от прошедшей ночи, от страха и подчинения. Тонкое тело, раскинувшееся среди смятых простыней, лежало неподвижно, как некое произведение искусства, искривлённое в своём трагическом образе. Его дыхание было неравномерным, сбившимся, как если бы омега находился в пограничном состоянии между сном и реальностью. Полуоткрытые губы, едва слышное дыхание — всё это создавало атмосферу хрупкости и уязвимости.

Хван стоял, не сводя с него глаз, поглощённый этим зрелищем. В его взгляде было нечто большее, чем просто наблюдение — он смотрел на него, как на объект, который, казалось бы, уже покорён, но всё равно требующий полного внимания, контроля, понимания. Его взгляд был холодным и вдобавок удивительно мягким, словно он наслаждался мгновением, в котором всё происходящее как будто замедлилось, слилось в единую картину.

Он помнил, как тело омеги выгибалось под ним, как оно дрожало, как омега задыхался от боли, цепляясь за простыни, но всё это было уже в прошлом. Сейчас осталось только тихое, угрюмое осознание. Он видел, как инстинкты брали верх, как сознание стиралось, уступая место первобытной реакции тела.

Хван усмехнулся, стряхнув с рукава невидимую пылинку, и снова взглянул на Феликса. В его улыбке не было радости, только какое-то странное удовлетворение от того, что он всё контролирует, что всё, что произошло, было не случайным.

— Проследи, чтобы его доставили в целости и сохранности, — его голос был ровным, беспристрастным, словно он только что отдал распоряжение по делам, не касающимся его лично. Но в этом голосе, в его тоне скрывалась угроза, едва уловимая, но зловещая, как тень, что тянется за каждым словом. — И не дай бог с его головы упадёт хоть один волос.

Хван не задержался надолго. Он ещё раз окинул взглядом лежащего на постели омегу, будто окончательно запечатывая в памяти картину, которой был доволен, а затем повернулся к выходу. Его шаги были мягкими, приглушёнными ковром, но в этой лёгкости ощущалась непреклонность. Дверь за ним закрылась беззвучно, и в комнате вновь воцарилась абсолютная тишина.

Прошёл час.

Феликс просыпался медленно, словно выныривал из густой, липкой тьмы. Голова была тяжёлой, будто набитой ватой, веки дрожали, а дыхание оставалось прерывистым, словно он забывал, как правильно втягивать воздух. Всё тело ломило — даже не просто болело, а словно ныло на глубинном уровне, отдаваясь глухими спазмами в мышцах. Особенно горели бедра, талия и ягодицы, где кожа, казалось, пульсировала, испещрённая синяками и отчётливыми следами чужих пальцев.

Феликс моргнул, пытаясь окончательно прогнать сонное оцепенение, и нехотя пошевелился. Простыня, скомканная под ним, холодила кожу, контрастируя с остаточным жаром чужого тела, который он всё ещё ощущал. Эта иллюзия тепла была слишком реалистичной, будто Хван действительно оставался рядом до последнего момента. Феликс помнил, как сквозь дремоту чувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, цепкий, почти собственнический. Он знал, что это был Хван. Знал, что тот наблюдал за ним в темноте, не касаясь, но не отводя глаз.

Теперь же в комнате было пусто.

Он с трудом сел, простонал, прикусил губу. Руки дрожали, ноги подрагивали, а дыхание снова сбилось, когда резкая боль пронзила поясницу. Тело протестовало против малейшего движения, как если бы отказывалось ему повиноваться.

Комната, освещённая солнцем, казалась почти чужой. Просторное помещение дышало роскошью и холодной, утончённой пустотой. Высокие потолки с лепниной, огромная кровать с резными колоннами и пологом из полупрозрачной ткани, тяжёлые шторы, пропускающие лишь приглушённые лучи. Возле кровати стоял резной столик, на котором осталась полупустая бутылка вина и два бокала. Один из них был до половины наполнен кровавой жидкостью, оставленной нетронутой.

Феликс обхватил себя за плечи, ощущая на коже прохладу. Он был обнажён, тело хранило следы ночи — напоминания, от которых невозможно избавиться.

Он не знал, что делать.

Дверь открылась внезапно, и Феликс вздрогнул, словно от резкого удара.

В комнату вошёл бета. Молодой, подтянутый, одетый в строгую, но лаконичную форму слуги. Его движения были выверенными, голос — спокойным, но в глазах читалась отстранённость, характерная для тех, кто привык к своей работе.

— Доброе утро, — ровно произнёс он, не проявляя ни капли эмоций. — Вам следует привести себя в порядок. Я помогу.

Феликс не ответил. Он продолжал сидеть на постели, сжимая в пальцах край простыни, как если бы это могло дать ему хоть какую-то опору.

Феликс сидел молча, не зная, что сказать. Он смотрел на слугу снизу вверх, ощущая себя ещё более уязвимым, чем прежде. В воздухе повисло напряжённое молчание. Ему было неловко, слишком неловко. Чужое присутствие казалось почти невыносимым, но в то же время он понимал, что ничего не сможет сделать самостоятельно.

Слуга терпеливо ждал, не торопя его, и Феликс наконец кивнул, не произнеся ни слова. Это согласие казалось вынужденным, почти механическим. Он попробовал встать, осторожно перенеся вес на руки, но стоило напрячь мышцы, как тело отозвалось острой, режущей болью. Словно волна, она прошлась по пояснице, бедрам, ягодицам, заставляя судорожно вдохнуть. Феликс не сдержал слабый, сдавленный всхлип, и снова осел на простыни, сжав пальцы на ткани.

Слуга сделал шаг вперёд, явно ожидая подобной реакции. Он не выглядел удивлённым и не задал ни единого вопроса. Просто аккуратно, без лишних движений, протянул руку, предлагая поддержку. Феликс колебался, но выбора не было. Он вложил свои пальцы в чужую ладонь и тут же почувствовал, как его осторожно подхватили за талию, помогая подняться.

Каждый шаг был испытанием. Феликс дрожал, напряжённо сжимая зубы, но бета уверенно вёл его вперёд, не давая пошатнуться. Они пересекли комнату, минуя тяжёлый ковер, и вошли в просторную ванную.

Здесь было светло, но как-то стерильно. Белоснежный мрамор, блестящий, почти зеркальный пол, большое зеркало над умывальником с золотыми кранами. В воздухе витал слабый аромат свежих полотенец, но сам Феликс всё ещё чувствовал на себе запах виски, сигарет и чужой кожи.

Слуга помог ему опереться на раковину и, не задавая вопросов, включил воду. Феликс смотрел, как из позолоченного душа тонкими струями потекла тёплая вода, а затем почувствовал, как с него осторожно стягивают простыню, оставляя совершенно обнажённым.

Ему должно было быть стыдно. Должно было.

Но не осталось сил.

Он просто позволил себя направить под воду, прикрыв глаза, пока капли стекали по коже, смывая остатки ночи. Вода была горячей, почти обжигающей, но Феликс не возражал. Слуга неотрывно находился рядом, не проявляя ни тени эмоций. Он помогал молча: намыливал волосы, осторожно проводил губкой по телу, избегая особенно болезненных мест. Его движения были профессиональными, выверенными, словно он делал это сотни раз.

Когда душ был закончен, слуга подал мягкое полотенце и терпеливо ждал, пока Феликс промокнёт кожу. Омега всё ещё чувствовал себя странно, будто его тело принадлежало кому-то другому — слишком слабое, слишком измождённое, слишком чужое.

Слуга аккуратно разложил на мраморной скамье свежую одежду: лёгкие, шелковые бежевые штаны, молочный топ и свободную, ниспадающую накидку из той же бежевой ткани. Шёлк был тонким, почти невесомым, он скользил между пальцев, казался холодным на ощупь. Феликс нерешительно провёл по нему рукой, прежде чем позволил себя одеть.

Штаны мягко обхватывали его талию, ниспадая свободными складками, а топ нежно облегал грудь, не сковывая движений. Слуга аккуратно помог застегнуть тонкие завязки, придерживая ткань, а затем накинул сверху лёгкий халат-накидку, его длинные рукава мягко сползли к запястьям.

Феликс едва ощущал одежду на себе, но она всё равно казалась чужой. Он молча смотрел на своё отражение в зеркале — на бледную кожу, чуть влажные волосы, едва заметные тени под глазами. Всё внутри было пустым, тихим, словно он ещё не до конца проснулся.

Слуга, как и прежде, не проявлял эмоций. Он всего лишь слегка наклонил голову в знак завершённой работы и произнёс:

— Вам следует спуститься в холл. Скоро прибудет машина, чтобы отвезти вас обратно в приют.

Феликс моргнул, будто возвращаясь в реальность. В груди что-то сжалось, но он заставил себя кивнуть.

Феликс шагнул за порог спальни, и мягкий свет коридора медленно обрисовал его силуэт. Пол под ногами покрыт толстым ковром цвета слоновой кости с приглушённым геометрическим узором — на нём почти не слышно шагов, будто всё пространство специально создано для того, чтобы не тревожить тишину. Слуга двигался первым, не оборачиваясь, уверенно и точно — словно знал этот путь наизусть, словно прошёл его сотни раз. Стены были отделаны панелями из светлого дерева, между которыми висели картины — аккуратные, дорогие, абстрактные — ничего вызывающего, всё спокойно и строго. Вдоль потолка шла декоративная лепнина, вмонтированные светильники отбрасывали мягкое, рассеянное свечение, которое делало пространство особенно глухим и замкнутым. В углублениях стен стояли вазы — фарфоровые, ручной росписи, в некоторых были свежие цветы, в других — искусственные, но настолько реалистичные, что различить было невозможно.

Они повернули за угол, прошли мимо двух массивных дверей — видимо, других люксов — и подошли к лифту. Слуга нажал кнопку. В корпусе с хромированной панелью вспыхнул кружок, и через несколько секунд двери разъехались в стороны. Внутри — зеркальные стены, бежевые панели, потолок с подсветкой по краям, пол из чёрного полированного камня. Всё — чистое, холодное, идеально выверенное. Они вошли. Слуга нажал на кнопку первого этажа, и двери плавно закрылись.

Кабина тронулась, и началось медленное, ровное движение вниз. В зеркальных стенах отразились их фигуры — вытянутые, немного искажённые, будто сцена в театре. Лифт двигался почти бесшумно, лишь где-то в глубине чувствовался гул механизмов. Цифры на панели над дверьми сменялись одна за другой — двадцать второй, двадцать первый, двадцатый... Пространство вокруг казалось неподвижным, только лёгкая вибрация пола под ногами напоминала о движении. Ни один звук не нарушал этой замкнутой тишины. Ни один из них не произнёс ни слова.

Когда двери открылись, их встретил просторный холл. Высокий потолок, мраморный пол с тёмными жилками, колонны, уходящие вверх. Несколько диванов, журнальные столики, стойка регистрации. Пространство напоминало музей — так же выверено, строго, безупречно чисто. По залу сновали сотрудники — кто-то в чёрных костюмах, кто-то в форме, кто-то с планшетами в руках, — но никто не обращал внимания. Всё происходило спокойно, размеренно, будто день повторялся снова и снова без изменений. Слуга продолжал идти, не сбавляя шага, и Феликс, не задерживаясь, последовал за ним.

У входа их уже ждали. Чёрный автомобиль с тонированными стёклами стоял у самого края мраморных ступеней, блестящий, чистый, с лёгким ароматом выхлопа, недавно заглушённого двигателя. Швейцар в бордовом костюме с золотыми пуговицами открыл перед ними тяжёлую стеклянную дверь, и Феликс почувствовал, как на него обрушился уличный воздух — чуть влажный после утренней росы, прохладный, с примесью запахов города: асфальта, пыли, дорогого парфюма и кофе, который подавали в кафе напротив.

Слуга сделал шаг вперёд, обогнув машину. Задняя дверь плавно открылась — её придерживал водитель, одетый в тёмную форму с перчатками. Всё происходило без слов — отточено, выверено, почти механически. Феликс подошёл ближе, чуть нагнулся и сел внутрь. Кожа сидений была тёплой, мягкой, светло-бежевого оттенка, пахла новизной и чем-то едва уловимым — как будто чистыми салфетками или лаком для дерева. Машина внутри была просторной, с затемнёнными окнами, отделкой под дерево, глянцевыми панелями и плоским экраном на передней панели.

Дверь за ним захлопнулась с глухим звуком. Через мгновение машина плавно тронулась, двинулась по подъездной аллее, минуя клумбы, фонтаны, охранные будки. За стеклом пейзаж смазался — как акварель по влажной бумаге. Город за пределами района отеля просыпался, но Феликс не смотрел в окно. Он просто сидел, не меняя позы, руки сложены на коленях, взгляд направлен куда-то в пространство между передними сиденьями. В салоне звучала едва слышная музыка — нейтральная, без слов, будто из отеля перекочевала и сюда, продолжая ту же стерильную атмосферу. Машина ехала плавно, без рывков, ни один голос не нарушал тишины.

Путь до приюта занял не больше получаса. За окном сменялись здания, светофоры, вывески, мосты, перекрёстки — пока наконец автомобиль не свернул на знакомую улицу и не въехал через металлические ворота во двор. Машина медленно подъехала к главному входу, и ровно перед каменными ступенями остановилась.

Сначала открылась дверь со стороны водителя — он обошёл машину и без слов распахнул дверь. Феликс выбрался наружу, встал, не торопясь, выпрямился. На крыльце стояли двое. Госпожа Вон — в светлом костюме, строгая, собранная, с короткой стрижкой, руки скрещены на груди — и Сынмин. Он стоял немного в стороне, поодаль, одетый в тонкий, аккуратный свитер цвета молочного чая и узкие брюки. Его волосы были аккуратно уложены, взгляд — прямой, внимательный, без лишней теплоты.

Они ждали его. Без слов. Без жестов. Просто стояли, как будто знали, что он приедет именно сейчас. Как будто это было запланировано заранее.

Феликс сделал шаг вперёд. Его движения были немного неуверенными, будто он заново учился ходить по этим плитам, по этой земле, которая казалась чужой после шелковистых ковров и приглушённого света отеля. Он подошёл ближе, медленно, стараясь держать осанку, не смотреть под ноги, хотя каждый шаг отзывался в теле пустотой.

Когда расстояние сократилось, он остановился на полшага ближе к госпоже Вон, выпрямился и вежливо, как учили, склонился в поклоне. Движение было точным, вымеренным. Затем, почти не поднимая взгляда, он повернулся к Сынмину — и так же, чуть короче, но без пренебрежения, поклонился и ему.

Госпожа Вон не сдвинулась с места. Её лицо оставалось непроницаемым, руки — по-прежнему скрещены, взгляд направлен прямо. Она не ответила ни кивком, ни жестом, и в наступившей тишине раздался голос Сынмина:

— Поздравляю.

Он произнёс это спокойно, без особых интонаций, и сразу замолчал, не добавив ни слова. Как будто этого было достаточно. Как будто и не стоило говорить больше.

Госпожа Вон заговорила только через мгновение, чётко, без промедлений:

— Иди отдохни. А вечером жду тебя в своём кабинете. Сынмин проводит тебя.

Феликс на секунду задержал взгляд между ними. Его глаза были спокойными, неотражающими — будто стекло. Он молча кивнул, коротко, уважительно, и не проронил ни слова. Повернулся, и вместе с Сынмином направился к входу.

Тяжёлая дверь приюта открылась перед ними, и омеги скрылись в его прохладных, полутёмных стенах.