О чём молчит Ласточка

Вчерашний коньяк, распитый на двоих с Машей, нагнал сонливость, но никак не поспособствовалздоровому отдыху. Володя лёг спать, как только вернулся домой, и сразу же провалился в липкуюпьяную дрёму, которая вылилась в некрепкий похмельный сон. Проснулся ночью от дикой головнойболи и дерущей сухости во рту. Выпил таблеток, смешав аспирин со снотворным. Помогло так себе.Он вроде бы уснул, но в беспокойном сне ему было холодно и жарко одновременно, он слышалтихий, осторожный стук каблучков о деревянный настил и плеск речной воды о борта лодки.Его разбудил внезапный грохот — стук капель о брезент, и Володя не сразу понял, что этот звук емутоже приснился. Володя сел на кровати, уронил тяжеленную голову на руки, минут пять тёр лицо ипытался вернуться в реальность. Как же он ненавидел эти сны. Его подводило собственноесознание, будто настроившись против него, и несколько последних ночей опутывало паутинойбезумия. И самое ужасное, что это безумие было слишком приятным, слишком желанным, чтобыВолодя хотел с ним бороться.На ощупь найдя на тумбочке очки и телефон, он набрал короткое СМС Игорю: «Мне очень нужнытаблетки. Сегодня».Тот ответил не сразу, а ближе к обеду: «Я ещё еду, постараюсь сегодня вечером. Время и место —позже».И теперь, сидя в своём кабинете над документами, он пытался собрать последние силы, чтобыдожить до встречи с Игорем.Володя перевёл взгляд от плывущих перед глазами цифр в накладных на две пустые чашки кофе —белые, с логотипом компании. Подумал, что надо сходить ещё за одной, но тут же себя остановил —бесполезно. Кофе уже не бодрил, а лишь добавлял нервозности.Пискнул телефон.«В пять на Спортивной. Успеешь?»Володя взглянул на часы. С усилием моргнул, пытаясь рассчитать элементарное: через сколько емунужно выйти из офиса, чтобы забрать машину из Машиного двора и не опоздать к Игорю.Получилось со второго раза.Ответив на сообщение, он снова попытался заняться накладными, но спустя минуту понял, что этобесполезно. Сегодня он не был способен на хоть сколько-то продуктивную работу, ещё и пасмурнаяпогода давила на виски, вызывая сонливость.До встречи с Игорем оставалось чуть меньше двух часов. Володя откинулся в кресле, упёрсязатылком в мягкий подголовник и прикрыл глаза. А очнувшись, понял, что уже опаздывает.Короткий сон — скорее даже не сон, а просто провал в бессознательность — такой бывает отсильного переутомления. Володя даже прошедшего времени не почувствовал, но немноговзбодрился. Он попрощался с Лерой, натянул пиджак и выбежал из офиса к ожидающему такси —он передумал садиться за руль сегодня.Игорь же был на машине. Посигналил вышедшему у метро Володе, тот сел на пассажирскоесидение. Когда Игорь открыл свой портфель и протянул ему листок с рецептом, Володя поймал себяна забавной мысли, будто он наркоман, у которого ломка, а Игорь — его драгдилер. — Мда, выглядишь совсем уныло, — прокомментировал он, отъезжая от метро и паркуясь увысокого некрасивого здания. — Этот препарат значительно сильнее, принимай по половинетаблетки, в крайнем случае — целую. Те, что я выписывал раньше, совсем перестали помогать? — Ну так, как-то помогают, но не вырубают окончательно. Сны... скорее кошмары. Не даютвыспаться. — Какие кошмары? Как раньше?Володя ощутил себя неуютно от этого вопроса. Да, Игорь всё о нём знал, включая причины многихкошмаров, которые так же, как и сейчас, преследовали его в прошлом. — Да вроде того, только...Игорь перебил его: — Это из-за отца? Прости, из-за его смерти? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Этопрозвучит цинично, но скоро тебе действительно станет легче, потому что из твоей жизни навсегдаушел главный раздражитель. — Отец? — нахмурился Володя. — Да, — невозмутимо ответил Игорь. — Помнишь, каким ты был, когда мы только познакомились? —Он указал на Володины руки. — И как быстро тебе полегчало, когда ты переехал от источниковпроблемы — от родителей.Володя помнил: Игорь тогда разложил всё по полочкам. Казалось, он знает про него больше, чем онсам. Именно Игорь утверждал, что дома Володя не чувствовал себя в безопасности, а наоборот —ощущал давление и не мог расслабиться.Вот только сейчас всё это было совершенно ни при чём. Володя прекрасно понимал, что смерть отца— это лишь спусковой крючок всей этой эмоциональной нестабильности, в которой он пребывал. Ичто самая основная причина — это его не вовремя вернувшиеся воспоминания, которые, казалось,должны были уже давно потускнеть.Но Игорю он об этом рассказывать не хотел. Слушать ещё один психологический ликбез на темупричин и следствий, почему у Володи едет крыша? Спасибо, увольте.Он и сам понимал, что крыша у него уже давно не на месте.Отрешённо глядя в окно, Володя зацепился взглядом за огромную зелёную вывеску «Старт».— Ты спешишь? — спросил он у Игоря, будто тот и не ждал от него никакого продолженияразговора об отце. — Не сильно. — Игорь взглянул на наручные часы. — Мне в семь нужно забрать Соню...— Может, мы тогда... — он кивнул на двери под вывеской.Игорь удивлённо изогнул бровь. — Серьёзно — сюда? — А какая разница? — Да уж ты-то у нас всегда вроде бы за комфорт. Хотя... Учитывая твоё состояние, вижу, что тебевсё равно. — Зато тут точно есть места.Игорь нахмурился. — А ты вообще хоть на что-то способен?Володя лишь пожал плечами, а про себя подумал, что если внезапно уснёт в процессе — такойрезультат его тоже вполне устроит.Неприветливая грузная тётка за стойкой администрации, даже не поздоровавшись, сразу выдала: — Номера только двухместные! — Хорошо, подходит, — просто сказал Володя, не обратив внимания на негатив в свою сторону.Спокойно положил на стойку паспорт. — Любой.Пока она записывала данные в старый пожелтевший журнал — ни о каком компьютере и речи нешло, — Володя бегло рассмотрел холл. В другой раз его, может, и удивила бы обветшалость инеопрятность обстановки, но сейчас он едва ли был способен на удивление. Гостиница будтозастыла во временах СССР, давно не видела ремонта, лишь разрушалась с годами. Тяжёлыеволнистые шторы, пыльные ковры, искусственные пальмы в пластиковых горшках, потемневшаядеревянная мебель в трещинах лака — всей этой бутафорией пытались скрыть тот факт, что раньшездесь было обычное то ли семейное, то ли студенческое общежитие.Лифт и вовсе оказался чуть ли не археологической находкой — дребезжащий и гремящий, он такхлопнул створками, когда закрылся, что Володя вздрогнул. Этому лифту для пущего устрашения нехватало лишь матерных надписей на стенах и выжженных кнопок.— Мда... — протянул Игорь, когда Володя открыл двери номера, — какой-то клоповник. Вов, куда тыменя притащил? — Ты можешь уйти, — не подумав, бросил Володя. Прозвучало, наверное, обидно. За спинойраздался тяжёлый вздох.Скинув пиджак, Володя оглядел комнату и уныло улыбнулся. Её ровно пополам делил вытертыйковёр — красный с зелёными полосами. Две старые тумбочки — кажется, действительно ещёобщажные. У стен друг напротив друга — две одноместные кровати, а на них — подушки, торчащиеу изголовья треугольниками. — Если я принесу домой Лидке блох, она меня убьёт.Володя передёрнул плечами. — Блохи на людях не живут.Он уселся на кровать, упёрся затылком в стену. Лениво оглядел Игоря. Красивый, вообще-то. Запрошедшие восемь лет его внешность стала привычной, но Володя помнил, как когда-то приходил ввосторг от мысли, что этот мужчина принадлежит ему. Не полностью, была ещё жена и, возможно,другие любовники. Но в моменты близости Игорь вёл себя так, будто действительно принадлежиттолько ему.— Рассматриваешь, будто впервые видишь, — подходя к нему, хмыкнул Игорь. Склонился над ним,протянул руку, ослабил узел его галстука. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, заделпрохладными пальцами шею. Володя дёрнулся — не от пальцев, а от внезапного образа, чтоворвался в голову.Там тоже был галстук, только красный. И холодные пальцы — Володины. И вздрагивающий,красный от смущения Юра перед ним и его тёплая шея, которой, будто ненароком, касался Володя,помогая завязывать ему тот злосчастный галстук. Тогда он считал себя преступником — потому, чтодопускал эти прикосновения и врал самому себе, что это случайность.Игорь его поцеловал — быстро, напористо, пылко, а у Володи внутри ни один нерв не дрогнул. Он неспал, но казалось, что проваливается во что-то очень напоминающее сон — там пахло пылью, и еготоже быстро и напористо целовали.Телом он был тут — хотел Игоря, действительно хотел, прямо сейчас. А сознание было значительнодальше и не могло ухватиться за реальность. Будто спичка чиркала о вымокший коробок — трениеесть, а огня нет.Внезапно щека вспыхнула болью. Игорь ударил его — несильно, скорее пытаясь привести в чувство. — Эй, ты вообще здесь?Володя поднял на него мутный взгляд. Щеку немного покалывало. — А сильнее можешь?И Игорь даже не стал ничего уточнять — замахнулся и ударил раскрытой ладонью по другой щеке,ощутимо сильнее, чем в первый раз.Скулу буквально обожгло, реальность стала ярче. Володя почувствовал, как горячая волнаспускается от щеки по шее и ниже, а сознание возвращается.Он подвигал нижней челюстью и приказал: — Ещё!От нового удара щека просто загорелась, Володя аж хватанул ртом воздух. Он прикрыл глаза,прислушиваясь к ощущениям: в голове звенела пустота, будто боль отгоняла воспоминания и ненужные сейчас ассоциации. Они копошились где-то там глубоко, придавленные болью, пыталисьпрорваться. Но снова замолчали, стоило услышать шорох вытягиваемого из шлёвок ремня. Володяоткрыл глаза.Игорь сложил ремень пополам. Проверяя, шлёпнул им себе по ладони. — Так? — спросил он, усмехаясь.За собственными мыслями — точнее, за их отсутствием, — Володя лишь вскользь подумал, чтоИгорь ведёт себя немного страннее обычного.Но было плевать. Разминая шею и даже предвкушая, Володя медленно стянул с себя рубашку. — Брюки тоже. И бельё, — велел Игорь.На секунду Володю покоробило — он не привык, чтобы ему приказывали. Но тут же послушнорасстегнул свой ремень, скинул туфли и, приподняв бёдра над кроватью, вылез из брюк.«В конце концов, — оправдываясь, сказал самому себе, — это игра, и Игорь делает всё поправилам».— Перевернись.Володя, сцепив зубы, послушался. В нос ударил запах залежавшихся перьев — хоть от наволочки ипахло порошком, сама подушка была старой.Привязать руки оказалось не к чему — спинка кровати была обычной деревянной панелью. Володепришлось просто ухватиться за её край.«Что же ты делаешь?» — спросил какой-то внутренний голос, но Володя отмахнулся от него, сильнееуткнувшись лицом в подушку — так, чтобы ничего не видеть. Почувствовал, как прохладные пальцыкасаются спины. — Ещё с прошлого раза следы остались, — пробормотал Игорь.Володя предпочёл сделать вид, что ничего не слышал. Он терпеливо ждал, и чем больше Игорьмедлил, тем сильнее Володе хотелось уже приказать ему: «Давай!»Но тот тянул время, гладил спину — так нежно, так аккуратно. И на эти прикосновения хотелосьоткликнуться, поддаться тем самым ассоциациям, мечущимся за завесой боли.Как будто так уже было когда-то — он видел перед собой спину. Обнажённую, нагретую летнимсолнцем — его так манило дотронуться до неё, почувствовать её жар. Очертить пальцами тринебольшие родинки на лопатке, а потом коснуться губами. Вобрать солнце, впитавшееся в эту кожу,дышать запахом — таким любимым, таким желанным и родным... Можно было бы сойти с ума в тотмомент, если не отвернуться от загорающего на пляже Юры, глубоко дыша и пытаясьсосредоточиться на плеске воды в речке.Пальцы Игоря так внезапно сменились жгучей полосой по центру спины, что Володя вскрикнул. Ине успел даже снова вдохнуть, как на то же место обрушился ещё один удар. Володя застонал,чувствуя, как боль распространяется по всему телу, как от неё скручивает всё внутри. И как пустеетголова.Ещё два косых удара по лопаткам — один за одним. Володя вцепился в изголовье кровати таксильно, что казалось, может сломать хрупкое дерево. Закусил угол подушки, глуша новый стон.Ремень просвистел в воздухе и обрушился унизительным ударом по ягодицам, а следующий — выше.Володя закричал. От какой-то дикой, грязной смеси боли и обиды внутри всё сводило, он готов былуже попросить Игоря остановиться, только бы... только бы он...«Что же ты делаешь? — снова ворвался в сознание далёкий, но знакомый голос. — Зачем?»И такой яркий образ встал перед ним, будто под закрытые веки залили жидкий солнечный свет:непослушные жёсткие волосы, большие карие глаза, опущенные уголки губ. И вдруг — звонкийсмех, стирающий гримасу обиды с красивого лица.А на контрасте — прохладные пальцы Игоря, которые казались ледяными на покрасневшей,горящей коже. Он чертил линии на бедрах вдоль полос от ремня.«Зачем?» — прозвучало снова, будто Володино сознание пыталось его добить.И он, пытаясь убедить самого себя, ответил тому далёкому голосу:«Тебя давно нет».Он поднял голову от влажной подушки, обернулся на Игоря. Тот покусывал нижнюю губу и диким,липким взглядом осматривал его тело.Кровать скрипнула под весом Игоря, он огладил обеими руками Володины бока, склонился над ним,ткнулся носом в волосы на затылке, поцеловал ниже — в шею, спускаясь по позвоночнику.Прижался всем телом, лёг ему на спину.Володя уловил тонкий синтетический аромат клубники. Он узнал его — запах раздражал, но Игорюнравился этот гель, поэтому Володя покупал для него именно такой.Ощущая, как влажные скользкие пальцы грубо касаются его ягодиц, Володя услышал возбужденныйшепот: — Ты прекрасен. Ты такой...«Грязный!» — подсказал собственный внутренний голос.«...самый лучший на свете, — сказал другой, тот, далёкий, — ты самый хороший человек... Это яиспорченный, это я виноват, а не ты...» — Давай уже, — выдавил Володя. Так хотелось заткнуть эти голоса, так хотелось, чтобы Игорь илиснова ударил, или...Но вместо этого по комнате разнесся противный писк звонка. — Не бери, — шепнул Игорь, продолжая издеваться — поглаживая по животу, легко целуя лопатки.Но звук раздражал, а вызывающий абонент не унимался: за первым раздался второй звонок.Игорь рыкнул — его тоже раздражало.«А вдруг мать?» — подумал Володя. Она редко звонила ему сама, чаще — он первым набирал. Вдругсрочно? — Прости. — Пока он дотянулся до брюк и достал из кармана телефон, позвонили в третий раз. —Да серьёзно, что ли?На экране высветилось имя Маши.Сперва он хотел сбросить — она, конечно, смогла выбрать самый неподходящий момент. Но какойсмысл, если она тут же перенаберёт снова? Не выключать же телефон?Володя ответил: — Маша, сейчас вообще не...— Володя, срочно! Пожалуйста! — она орала в трубку дрожащим голосом. — Прошу! — Да что опять... — Ему было сейчас так глубоко наплевать на её проблемы. — Отец Толи всё узнал, я... Господи, я не знаю как... Что мне... Он же убьёт их! — Где ты? — спросил Володя раньше, чем подумал, что вообще может сделать в этой ситуации. — Возле Исторического музея. Ты приедешь? Пожалуйста! — Да, я сейчас... — он завершил звонок, тут же вызывая такси.— Ты серьёзно? — вспылил Игорь, пока Володя диктовал оператору адрес. — Что бы там ни было,это не может подождать? — Нет, не может.Где-то в глубине души вспыхнула секундная радость, что Володя не дал себе пасть настолько низко,а Игорю — закончить начатое. Да и продолжать уже не было никакого смысла — после Машиногозвонка возбуждения как не было, спина ныла, а полосы на лопатке дико болели. И теперь уже больне доставляла никакого удовольствия.— Прости, Игорь, — одеваясь, сказал Володя. — Это правда срочно. — У тебя там в трубке какая-то баба была, — хмуро ответил тот. — В натуралы записался? — Не думаю, что это твоё дело.Игорь явно опешил: одновременно удивлённо и обиженно вытаращился на него. — Ты мне мстишь за что-то? Да? — Не выдумывай, Игорь. — Володя уже подошёл к зеркалу, чтобы надеть галстук, но в последниймомент плюнул — свернул его в трубочку и сунул в карман пиджака. — Давай, пока. Сдай,пожалуйста, ключи сам. Уверен, что в этом клоповнике даже не посмотрят, кто сдаёт.***Володя ехал в такси и не знал, на кого больше злился. На Машу, которая так не вовремя оторвалаего? На чужой скандал, участником которого он теперь стал? Или на самого себя — за всё, чтопозволил и хотел позволить Игорю с собой сделать?Он пытался выкинуть из головы навязчивую мысль о том, что, получая удовольствие отпричиняемой боли, с помощью этих унизительных ударов хотел избавиться от воспоминаний. Хотелими выбить из сознания самое ценное, что было в его жизни, самое дорогое. Юру. И паршивее всегобыло то, что у него это получалось — в какой-то момент он оборвал связь, смог заглушить тотдалёкий голос. Он почти опустился до того, чтобы позволить другому человеку, не Юре, овладетьсобой, заменить и предать Юру.Маша ждала его у метро, прячась под зонтиком. Понуро опустив голову, она нервно теребила тканьдлинного тёмного платья. Володя удивился — она будто бы смущалась, хотя ещё двадцать минутназад, по телефону, казалась крайне напуганной. — Что произошло? Рассказывай, — с ходу начал Володя, подойдя к ней. — Ты оторвала меня оточень ...— От чего бы я тебя ни оторвала, это важнее! — перебила его Маша, вскинув на него уверенныйвзгляд.Володя удивился такой быстрой смене её настроения. — Пойдём, — приказала Маша.«И что ж мной сегодня все помыкают?» — буркнул про себя Володя, послушно шагая следом за ней. — Куда мы идём?Они спускались по Сумской. Отсюда ещё минут двадцать, и можно было бы дойти до дома Толи. Нопочему Маша пошла пешком? Тем более в дождь. — Маш? Ты меня слышишь вообще? Что там с Димой, Толей и его отцом?Она резко остановилась возле филармонии, взглянула на двери, нахмурилась и вновь перевеластрогий взгляд на Володю. Он даже предположил, что, возможно, окончательно рехнулся и Машина самом деле тут нет — она ему или кажется, или снится. Иначе с чего бы вечно неумолкающаяМаша ему не отвечала?— Володя... — твёрдо начала она, но так и не договорила. Протянула к нему руки, застегнулаверхнюю пуговицу на рубашке. Володя внутренне вздрогнул от мысли, что буквально час назад этуже пуговицу расстёгивал Игорь.Вдобавок поправив ему волосы, Маша сказала: — Просто пойдём внутрь. Я... мне правда без тебя не справиться. Маша явно темнила, и Володя решительно не понимал, чего она добивалась.Не говоря больше ни слова, она взяла его под руку и уверенно подвела к дверям филармонии.Толкнула их, с усилием потянула за собой Володю.Стук её каблуков гулким эхом разнесся по пустому холлу старого здания.— Маша, какого чёрта? — зло выругался Володя, и эхо тут же повторило за ним. Понизив голос, онпрошипел: — Я же говорил тебе, ты обещала...— Я ничего тебе не обещала — это раз, — таким же шёпотом ответила она, ещё крепче схватив зазапястье. Володя, впрочем, не упирался. — А во-вторых, я всё выяснила — Конев...Она не договорила. Перед ними, как чёртик из табакерки, появился работник театра: — Соблюдайте, пожалуйста, тишину. Вы опоздали, концерт уже идёт. — Из-за высокой вычурнойдвери, ведущей в зал, действительно слышалась музыка — одинокой скрипке аккомпанировалофортепиано. — Извините, пожалуйста, — пролепетала Маша, суетливо роясь в сумочке. — Вот, — она протянулабилеты, — пустите нас?Капельдинер тяжело на них взглянул, нахмурившись, посмотрел билеты. — У вас крайние места в десятом ряду. Обойдите с левой стороны, — и приоткрыл перед ними двери.На Володю обрушились звуки музыки. Он сделал шаг в зал, лишь мельком заметив на сцене силуэтмужчины во фраке, стоящего спиной к залу. Маша схватила Володю за руку, со всей своей женскойсилой сжав его ладонь, будто понимая, что он может развернуться и уйти. Она потянула его засобой, на цыпочках пробираясь между рядами. Места оказались не ахти какими — крайние в ряду, достаточно далеко от сцены. А Маша ещё иуселась у прохода, будто стараясь преградить Володе путь к отступлению.Володя рассеянно рассматривал зал, намеренно не глядя в самый центр сцены, чтобы не замечатьдирижёра. Поразился величественно возвышающемуся вдоль стены органу — Володя никогдараньше тут не был и не видел такого инструмента. Но сегодня органу предстояло молчать. На сценепод ним расположился небольшой оркестр: духовые, смычковые — Володя в этом не разбирался, —всего где-то двадцать музыкантов. Пока играла только скрипка — из-под смычка лилась медленная,спокойная мелодия. Ей аккомпанировал рояль, стоящий в углу сцены — белый, красивый. А позадинего — небольшой хор у нескольких микрофонов. Ещё один микрофон стоял перед роялем, но за нимпока никого не было.Проморгавшись, Володя наконец посмотрел в центр сцены. Будто в замедленной съёмке, молодоймужчина грациозно выводил дирижёрской палочкой узоры в воздухе. Будто нажимая невидимыекнопки перед собой, легко касался их, и музыка, льющаяся из инструментов вокруг него, на самомделе возникала из этой палочки.Володя всмотрелся в его спину. Стройный, высокий. Полы фрака прикрыли ноги почти до колен.Изящные руки. Тёмные волосы.Таким мог бы быть Юра. Но таким же мог бы быть и кто угодно другой. Могла ли Маша привести сюда Володю просто так, не будучи уверенной? Он ведь сказал ей вчера,практически приказал не давать ложных надежд. Она же его поняла... А поняла ли?Володя прищурился, пытаясь разглядеть мельчайшие детали. Но сам себя осадил — двадцать летпрошло. Люди меняются, внешность людей меняется... Вот только...Володя упёрся взглядом в затылок дирижёра. Тёмные непослушные волосы. Настольконепослушные, что злосчастный хохолок — приглаженный, уложенный, наверное, гелем, — всё равноторчал.Юра...В глазах всё поплыло. Вдруг стало тихо, музыка оборвалась, казалось, даже сердце замерло. Володяне мог оторвать взгляда от некогда столь любимого Юриного затылка.Он выдохнул, почувствовал такое всепоглощающее, такое яркое и реальное счастье, будто вернулсядалеко-далеко назад, в самое светлое время его жизни.Но это ощущение продлилось лишь мгновение. Следом на Володю обрушился шквал воспоминаний — он аж вжался в спинку зрительского кресла.На сцену под завершающий симфонию плач одинокой скрипки вышел хрупкий красивый юноша,грациозной походкой приблизился к микрофону, глубоко вдохнул. А когда музыка замолклаокончательно, он запел. В полной тишине зазвучал сдавленный, надломленный голос.Будто впав в прострацию, Володя смотрел прямо перед собой, но не видел ни сцены, нипроисходящего на ней. Он видел Юру — юного счастливого Юру, сидящего на детской каруселисреди белого пуха одуванчиковой поляны. Увидел, как пушинки кружат в воздухе, попадают ему врот — он плюётся и смеётся, машет Володе рукой.Дирижёр на сцене слегка повёл палочкой в воздухе, голос солиста окреп и усилился.А в голове Володя увидел своё отражение в зеркале — совсем юное лицо, очки в роговой оправе,отчаяние в глазах, кривящиеся от злости губы. Желание ударить по этому лицу, разбить к чертямзеркало, только бы избавиться от монстра внутри себя — того, что так настырно подбрасывал вВолодино сознание грязные и плохие видения.А следующим кадром — руки над парящим котлом. Запотевшие стёкла очков — ничего не видноперед собой, только жар, только приятная, отрезвляющая и одновременно пьянящая, боль в руках.«Перестань, что ты делаешь? — Юрины руки — изящные пальцы пианиста, гладящие его мокрыепокрасневшие ладони. — Зачем? За что ты так с собой?»И ещё один образ по нервам — Юрины колени. Они такие холодные, Володя отогревает их своимдыханием, целует украдкой и улыбается, чувствуя, как Юра вздрагивает от его прикосновений.«Ты — самый лучший, ты — самый хороший человек. Это я плохой, это я виноват, не ты...» —шепчет он.На сцене дирижёр взмахнул рукой, слегка скрестив пальцы. Пианист заиграл незамысловатуюмелодию, но Володя услышал плеск речной воды.В вечерних сумерках горит Юрино лицо — отблесками пионерского костра. Беспросветная грусть вего глазах на контрасте с улыбкой на губах — тоже грустной, но такой родной.«Пусть хотя бы так улыбается, пусть просто улыбается всегда».Но тут же в этих глазах появляются слёзы. Солнце окончательно закатывается за горизонт, поплечам ночным холодом бегут мурашки.«Что бы ни случилось, не потеряйте себя», — дрожащим голосом Юры звучат строчки, записанные втетради. Володя смотрит на него — Юра плачет, и сердце сжимается оттого, что они сейчас и здесьпрощаются. А собственный внутренний голос повторяет: «Навсегда, мы прощаемся навсегда».Солист тянул низкую ноту, её подхватил хор, не перебивая ведущий голос, а наполняя его силой.Они пели на неизвестном Володе языке, он не понимал слов, но это было и не нужно — он знал, очём поёт этот тонкий нежный голос.В памяти вспыхивают лица — одно за одним. Нахмуренный лоб отца, волнение в глазах мамы, еёдрожащие губы.«Не переживай, мы во всём разберёмся», — неуверенный мягкий голос.И ещё одно лицо — деланно вежливое, сразу вызывающее подозрения и желание спрятать взгляд.«Расскажи, что тебя беспокоит?»Липкий страх, неуверенность, стыд. Слова, которые нужно сказать, застревают в горле, ихприходится давить из себя:«Я болен... Я хочу вылечиться от этого...»«Так от чего? У меня широкий профиль, я работаю с разными расстройствами».«Я испытываю тягу... кхм... сексуальное влечение к мужчинам».Дирижёр резко взмахнул рукой.Смычки легли на струны — заплакали сразу несколько скрипок, загудели виолончели. Солист и хорприсоединились к оркестру.«Ты должен долго и внимательно рассматривать эти фотографии, ищи, что тебе в них нравится, недумай ни о чём, кроме этих женщин, и постарайся получить удовольствие».Володя принимает из рук врача стопку фотографий, опасливо переворачивает верхнюю, видитобнажённую женщину. Красивая обложка, гнилое содержание, будто червивое яблоко. Володекажется, что в его ладонях копошатся личинки, хочется отбросить эти фотографии, но нельзя.И тут же перед глазами снова возникает Юрино лицо — неуверенный взгляд, живой интерес вглазах.«Знаешь, я у отца в запрещённом журнале как-то видел, что женщин... Знаешь, их можно не толькокак обычно, а ещё по-другому... Ну, Володь, я же у тебя как у друга спрашиваю, мне же простолюбопытно...»Вступили духовые — резко и внезапно прокатились по залу шквалом эмоций так, что зашлосьсердце. Солист взял высокую ноту, хор усилил её, а на Володю обрушилось самое мерзкоевоспоминание, которое он долгие годы пытался похоронить глубоко внутри.«У меня ничего не получается».Врач смотрит на него, нахмурившись, задумчиво чешет подбородок.«Значит, пойдём на крайние меры».Володя согласен на всё.Врач раскладывает перед ним снимки обнажённых мужчин. Володя отводит взгляд.«Смотри!» — приказывает врач.Володя смотрит и ощущает, как закатывают рукав рубашки. В нос бьёт запах спирта, тонкая иглавходит под кожу.«Сейчас будет тошнить. Продолжай смотреть», — говорит врач и ставит перед Володейэмалированный таз.Володя смотрит. Изящный изгиб бицепса, впадина под ключицей, сильная шея, щетина наподбородке, уложенные светлые волосы. Модель. Володе нравится тело, но не нравится лицо. Онотводит взгляд — ему не хочется смотреть. Он чувствует, как его начинает мутить.Под закрытыми веками видится совсем другое лицо. Любимое, застывшее в памяти на всю жизнь.Его тонкие губы, которые так хочется целовать, что нет сил сдержаться. И это лицо так близко, и сгуб Юры слетают признания. Так настойчиво обнимают руки, так отчаянно пальцы цепляются заплечи.«Пожалуйста, Володя. Если мы не сделаем этого сейчас, не сделаем никогда. Это последний нашдень, я хочу тебя запомнить, ты единственный».Володя в своей отчаянной фантазии целует его, такого красивого, такого родного, а над ними —огромный, как небо, купол ивы скрывает их от всего мира.Володя падает на колени перед тазом. Тошнота подкатывает к горлу так резко, что он не успеваетотогнать свою прекрасную фантазию. Его рвёт, он чувствует, как по щекам от мерзости инапряжения текут слёзы, а под закрытыми веками в этот момент улыбается Юра.Прогремели финальные аккорды, оркестр затих. В наступившей тишине угасал голос солиста,медленно отходящего всё дальше и дальше от микрофона.Володя уставился в Юрину спину — живой, настоящий. Реальный. Юра здесь.Володя почувствовал, как к горлу подкатила фантомная тошнота, а голова пошла кругом. Нет. Он недолжен оставаться здесь.Володя резко поднялся, грубо толкнул Машины ноги, проходя мимо неё. Краем глаза уловил, чтоМаша попыталась схватить его за подол пиджака, но вырвался и бросился прочь из зала. Хватит снего!Выбегая из здания филармонии, на ходу диктуя адрес диспетчеру такси, он повторял однуединственную пульсирующую в голове мысль: «Сбежать, оказаться как можно дальше отсюда,сейчас же».Он догадался, чего хотела Маша, но не мог позволить себе предстать перед Юрой после всего, чтосделал. После того, как предал его и продолжал предавать столько лет. Даже сегодня — пусть и непо своей воле, пусть и не зная, что идёт на его концерт... Он явился сюда, даже не отмывшись отИгоря! С красными полосами на спине под рубашкой — от ударов, которыми хотел заглушитьпамять о Юре! Он не имел никакого морального права даже говорить с ним теперь.И, сидя на заднем сиденье такси, рассматривая улицы города, по которым он всё дальше и дальшеуносился от Юры, Володя продолжал убеждать себя в этом.Внутренний голос был прав. Того Юры больше нет. Тот юный Юрка, которого Володя любилдвадцать лет назад, давно исчез. И сейчас там, на сцене, дирижировал оркестром совершеннодругой мужчина. Мужчина! Молодой, талантливый, красивый мужчина, а не юный, неопытный и дотрепета прекрасный Юрочка!Этот Юра изменился, он уже давно уехал от той жизни, которая когда-то была у него здесь, в этомгороде.В зале на концерте было много людей. Значит, его знали. Значит, Юрину музыку слушали вХарькове. И, скорее всего, Юра не впервые приезжал сюда с концертом. Но он не искал Володю!Потому что если бы искал — пришёл бы под иву и обязательно нашёл бы.А если Юра не искал с ним встречи, значит, не хотел её. И тогда Володе тоже не стоило её искать.Им нельзя было встречаться, тем более сейчас.Тем более с таким Володей. Он предал его тогда, в прошлом. Он оттолкнул его, несмотря на то, чтообещал больше никогда не отталкивать. Он предавал его все последние двадцать лет: лечился отнего, пытался вытравить из памяти, из сердца, забыть. Заменить другими.Он не посмел бы посмотреть теперь Юре в глаза.Уже выезжая из города, Володя попросил таксиста остановиться возле аптеки. А по возвращениидомой, забыв о предупреждении Игоря не превышать дозу, закинул в себя сразу две таблетки.Насыпав корма Герде, он кое-как стянул с себя пиджак, бросил его на пол у кровати. На рубашку ибрюки сил уже нехватило — Володя просто упал лицом в подушку.Почувствовал, как в руку, свисающую с кровати, ткнулся мокрый нос. Герда грустно скулила, требуяласки. Володя, ощущая, как начало мутнеть сознание, слепо погладил её по голове. — Всё хорошо, девочка. Завтра всё будет хорошо...