Часть 1
Статист:1. Актёр, исполняющий второстепенные роли без слов.2. Человек, чьё участие в каких-нибудь действиях ограничивается только присутствием. (Толковый словарь)
В театральных гримерках всегда отвратительно пахло: в мужских — застоялым, перезревшим амбре из пота и перегара, в женских, несмотря на притягательность и некоторую таинственность — старыми, приторными духами и лаком для волос. Но отчего-то это никогда не останавливало нас от ежевечерних посиделок после спектаклей в этих самых тесных душных комнатушках в компании помятых уставших актеров. С душевными разговорами, алкоголем, черствыми пирожными из буфета и песнями старых кинофильмов. Как сейчас помню: Остров невезения, когда мы все нестройно, пьяно орали про бедных аборигенов, у которых не рос кокос и Ланфрен Ланфра, под которую мы жалобно подвывали или молчали, слезливо вслушиваясь в подрагивающий, но неизменно мощный меццо-сопрано Аньки, студентки второго курса театрального. Это потом, через несколько лет она станет звездой московской оперетты, а тогда... тогда мы все вместе пили дешевый портвейн, курили сигареты без фильтра и смеялись над пошлыми анекдотами.
Да, это было тогда, почти пятнадцать лет назад. Мне было разухабистых двадцать два, тот самый прекрасный возраст, когда все лучшее еще непременно впереди, по крайней мере, так казалось, а позади за плечами служба в армии и первый курс технического вуза. Я самый обычный парень с окраины провинциального города, из самой обычной рабоче-крестьянской семьи, где кроме разговоров: о работе на сборочном заводе, где корячились мать и отец, и политике на уровне кухни ничего не знали, по воле случая оказавшийся в кипящем котле театральной богемы.
А случай был тривиальный по тем годам, хотя и сейчас в этой плоскости у кого-то жизнь не изменилась — голод и деньги. Стипендию, которую кот наплакал, всегда задерживали, всегда, сколько помнил, а то, что выплачивали, сразу раздавалось или прогуливалось. Родители помочь не могли, сами были в долгах, как в шелках, да чего там, мы жили только хлипким огородом в четыре сотки, где летом впахивали до черноты перед глазами, и тем, что удавалось отцу тайком вынести с завода и потом продать из-под полы на рынке. Бывало еще бабка из деревни посылочку перешлет оказией, сами мы не ездили, времени не было, да и далеко от города.
Наверное, эта нужда и безнадега стали решающими, в начале второго курса я воспользовался полученной в армии специальностью электрика и устроился на полставки в местный Драматический театр, выкручивать перегоревшие лампочки и проверять старую проводку. Платили копейки, но за пару-тройку вечерних часов студенту-очнику не так и мало, в то время в театры ходили только редкие маньяки-театралы и почтенного возраста бабульки, еще школьников иногда пригоняли стадом на какой-нибудь тухлый спектакль. Не пыльная работка, все больше болтаешь или пялишься на сцену, а потом после гужбанишь с коллегами по цеху. Вот только на самом деле, тогда я не работал вовсе, это я понял много-много позже, да я вообще, если честно, потом не думал о деньгах, я просто впервые по-настоящему тогда жил и летал...
Об этом странном полете, увлекательном, но коротком, а может быть и смертельном, где я исполнял роль отчаянного летчика-испытателя, прошедшего точку невозврата, да именно о том далеком двухтысячном годе, юбилейном — как мы смеялись, я и вспоминал сейчас, сидя в припаркованной напротив театра машине.
Знакомое каждой трещинкой здание в стиле советского модернизма, нелепое, оквадраченное, перестроенное в конце шестидесятых, сегодня выглядело на порядок лучше, чем тогда. Тогда, когда мы спасаясь, прятались под его широким навесом от проливного дождя или грелись между дверей фойе, куда дул теплый воздух обогрева. Там еще был бесплатный телефон-автомат и мы кому-то всегда звонили, сейчас и не вспомню кому. Но вот то ощущение радости и счастья, которое в нас плескалось, вырываясь наружу заразительным хохотом и сверкающими глазами, это навсегда отпечаталось на подкорке.
Была осень, обычная для нашей средней полосы: промозглая, серая, унылая, прямо как сейчас. Но там, в этом здании, в его извилистых, таинственных лабиринтах расцветало буйством красок начало нового театрального сезона: кутерьма за кулисами, разбор пыльных декораций, бесконечные репетиции, студенты-первокурсники с театрального, которые вечно ошивались в узких коридорах старинной постройки, прогуливая лекции по актерскому мастерству и искусству речи. Я бегущий с политеха на работу, перепрыгивающий лужи на выщербленном асфальте, в погоне за отходящим трамваем.
Грустно и приятно вспоминать то далекое время, когда общественный транспорт ходил раз в час и успеть на него было своего рода подвигом, о маршрутках никто ничего не знал, как и о сотовых телефонах. Мы ели в институтских столовых пережаренные, прогоркшие от масла чебуреки и салат «Винегрет», запивая обед противным лимонадом «Тархун», спорили о кино и книгах, вернее вы спорили, а я просто слушал, потому как не знал ничего, кроме полученного из школьной программы и сериалов про ментов. Но тем вы меня и привлекали, вы были свежим воздухом в моей удушающей бытовухой жизни. Вы — студенты-первогодки, фонтанирующие, мечтающие, пленяющие. Потом окажется, что навсегда.
В тот год я узнал столько всего, сколько не узнал за предыдущее двадцать два года своего существования, я почти все время сидел с открытым ртом и с не менее открытыми глазами, впитывая в себя какие-то интригующие подробности неизведанной жизни героев культовых книг и авторских фильмов. Это именно тогда я узнал о Феллини и Озоне, о Кизи и Берроузе, о рок-музыке и театральных постановках. Я был, как переполненный водой пузырь, того и гляди лопну от информации, но как же прекрасно я себя тогда чувствовал. Открытие за открытием каждый день, и с трепетом ждешь следующего, чтобы еще раз опьянеть от этих тихих разговоров или шумных споров...
Вы научили меня тому, что жизнь не только черно-белая и плоская, она цветная, с тысячей нюансов и миллионами лиц. Как я тогда хотел быть частью вас, частью от этого целого, которым были вы. И в какой-то момент так и получилось, меня приняли, меня посвятили, меня навсегда околдовали. После работы, иногда опаздывая на последний трамвай, я бегом бежал домой через весь город, чтобы в оставшийся кусочек от ночи, заглянуть в очередную книгу, или тайком, на минимальной громкости в зале, боясь разбудить родителей, посмотреть пиратскую видео-кассету с редким фильмом. Чтобы причаститься, чтобы быть таким же избранным, чтобы полететь, как летали и вы.
Да, сначала были вы, и только потом возник, словно проявился на общем затертом фото, ты. Ты, сверкающий мириадами звезд в далеких галактиках, ты, влекущий в неизведанные дали, пьянящие первобытным любопытством и чуточкой азарта. Ты, такой необычный и непривычный человек в нашем сером городе, ты, такой инопланетный и радужный, такой загадочный и импульсивный, такой прямой и трудный. Ты, Марк Шейман, восемнадцатилетний студент-первокурсник театрального факультета, ты разделил мою жизнь на три части: «до», «тогда» и «сейчас».