Часть 2
Центр города с тихой, поросшей старыми липами улицей, направо от театра, если пройти метров триста неспешным шагом, начнется главная площадь с неизменным памятником Ленину, городской управой и видом на Волгу, чуть дальше будет заброшенная гостиница «Советская», а напротив — музыкальная школа, по крайней мере, она здесь когда-то была. Из ее окон частенько слышался плач, измученной нерадивым учеником скрипки или нестройные, сыгранные на фортепиано, гаммы. Сколько я не был в родном городе? Кажется, года два, а в этом месте? Да, как раз лет десять, все не мог заставить себя прийти, из карусели, которую закрутила моя жизнь, так просто было не вырваться, да и хотелось ли?
Но сейчас мне нравилось здесь быть, сидеть в машине, зябко кутаться в кашемировое пальто под шелест мелкого дождя по крыше и мерные щелчки работающих дворников на лобовом стекле. Редко мимо проносились машины, выплескивая на зазевавшихся прохожих брызги мутной холодной воды с асфальта. А я криво улыбался, вспоминая, как мы бегали на этом перекрестке через трамвайные пути, под мат водителей и возмущенные гудки клаксонов.
Хотелось бы вернуться туда, еще раз пропитаться беззаботным счастьем и весельем, и теперь уж так, чтобы точно хватило до конца дней. Чтобы не смазались образы, не разъелись буднями, не обесцветились и обесценились в погоне за «пылью в глаза».
Интересно, а как у тебя, Марк? Сложилось? У меня, наверное, да. Так кажется со стороны, когда в чужих взглядах, остановленных на моей персоне, ловишь проблески зависти, с ухмылкой, молча вопрошая в такие моменты: к чему? Но не об этом сегодня, стоило ли вырваться на несколько дней из бесконечной кабалы, чтобы поныть и плакаться воображаемому тебе? Нет, не стоило. Я здесь только для того, чтобы прикрыв глаза, очутиться снова в этом нашем с тобой «тогда» — самом счастливом времени моей жизни.
Тогда все было по-другому. Тогда — это стойкий привкус мяты и полыни на кончике языка, свежо и горько одновременно, как тот абсент, что мы тайком пили у тебя дома, закуривая его сигаретами с ментолом. Я не помню, когда я увидел тебя впервые, кажется, что ты был всегда. Но я точно помню ту бесконечно-длинную секунду — ту самую точку невозврата в моем сокрушительном полете, когда я посмотрел на тебя иначе, чем просто на парня из нашей большой и дружной театральной компании.
Темный, узкий коридор, желтушно-больной цвет давящих стен служебных помещений театра и ты, словно падший ангел — лениво плывущий или летящий навстречу, смотрящий куда-то глубоко в себя, но определенно мимо. И я, прижавшийся к стене и замерший, прозревший в миг слепец, и эта какофония красок, что стала вливаться в меня — до слез и звука сердца где-то в пересохшем горле.
Невысокого роста, стройный, с копной вьющихся, всегда нечесаных темных волос, которые падали на хрупкие плечи, широкий неизменно джинсовый комбинезон и черная футболка с длинным рукавом, чуть прикрывающая тонкие, словно стеклянные запястья с кучей замысловатых фенечек. И потрепанные грязные кеды. Тогда их точно никто кроме тебя не носил, это сейчас мода, а тогда, тогда для меня, парня из спального района, ты, выросший в центре города в среде местной элиты, казался пришельцем с другой планеты, эдаким представителем какой-то загадочной, неизвестной ранее культуры. А еще у тебя были маленькие колечки в ушах, по три на каждом, которые можно было разглядеть только в определенные моменты... они всегда позвякивали... когда мы...
Но это было позже, а тогда, в том узком коридоре, я рухнул вниз и полетел. За тобой. В прямом смысле. Я стоял на стремянке, вворачивая лампочку, и да, не удержался, рухнул, засмотревшись, к твоим ногам и это уже во всех смыслах. Ты хохотал, громко и вызывающе, как не мог никто другой. А я хватал тебя за изящные пальцы, которые ты тянул и никак не мог встать на подкашивающиеся ноги. Мы были знакомы, шапочно, кажется, несколько раз пересекались в компаниях, первокурсников особо не жаловали и не приглашали, но потом я часто вспоминал, что ты был всегда, да и как могло быть иначе.
— В следующий раз, будь осторожнее, Саша, — отсмеявшись, быстро протараторил ты и равнодушно пожав плечами, пошел дальше. Я смотрел тебе в чуть сутулую спину до тех пор, пока ты не скрылся за углом, и мое солнечное утро вдруг не превратилось в глухую ночь. Потому что тогда я еще не знал, что частишь ты словами только, когда волнуешься. А так, твоя речь обычно была плавной и тягучей, как свежесобранный, золотистый мед, и такой же сладкой.
Тогда, в самом начале, я многого о тебе не знал. Например, того, что ты любишь слушать Кобейна и Моррисона, смотреть Хичкока и читать Камю, что иногда ты куришь травку, а потом танцуешь под Light my fire — босиком, в одних, державшихся на косточках таза джинсах, так низко, что можно было спокойно рассмотреть выглядывавшие из-за пояса белые маленькие ягодицы. Я всегда сидел в такие минуты на полу, смотрел снизу вверх на плавное покачивание твоих узких бедер и изгибы спины, и то, как ты облизываешь сухие губы, подпевая почти на безупречном английском.
Но это все было позже. А тогда... тогда я стал часто ловить себя на том, что пропускаю слова каких-то витиеватых тостов, долго рассказываемых почтенными актерами, не гнушающимися рюмкой водки, потому что в очередной раз засмотрелся на тебя. На то, как ты крутишь в пальцах дымящуюся сигарету, или как ты лихо вливаешь в себя коньяк, ни разу не поморщившись, это в твои-то нежные восемнадцать. На жест, которым ты откидываешь волосы со лба, на взмах пушистых ресниц и блеск зеленых глаз...
Иногда ты перехватывал мои деланно-равнодушные взгляды, улыбался уголком рта и тут же отворачивался или с кем-то начинал очередной спор о какой-нибудь значительной, но точно мне неизвестной ерунде.
Впрочем, рядом с тобой все казалось тогда ерундой, даже воздух, которым порой никак нельзя было надышаться. Я не думал о том, что симпатия к тебе была чем-то неправильным и развращенным, тогда я уже слышал о подобных отношениях, и не тех, что рассказывали мои гоп-одноклассники в школе, а тех, о которых я прочел у Уайльда в его «Телени», я уже различал нюансы тех красочных прилагательных, которые люди употребляли, я уже на тот момент считал себя другим — парящим над обыденностью.
Тогда, мы не знали слова «гей», которое сейчас кричат на каждом углу. Мы знали только слова: «гомик» и «голубой» (были, конечно, и другие, они есть до сих пор — низкие, непотребные, какие-то смердящие) и употребляли их больше ради смеха, чем примеряя на себя. Да, тогда я и не видел еще таких парней, думал, что не видел. Пока однажды не попал с кем-то в местный кабак, сейчас и не вспомню, как он назывался, но мы смеялись, что эта наша локальная «Голубая устрица».
Так вот там, за одним из столов в тот вечер я увидел тебя, увидел и почему-то сразу все понял, про тебя, но главное — про себя. Ты тогда, наверное, впервые смутился, когда наши взгляды встретились и ты нервно стал вытаскивать пальцами сигарету из мятой пачки. А я ушел, отчего-то не хотел видеть, как тебе чуждо-неприятно под обстрелом моих излишне любопытных глаз. И шел я всю ночь через город, выветривая из себя алкоголь и какие-то ненужные мысли о том: «а что теперь?».
Я не буду врать, и не скажу, что с я радостью принял эту новую сторону себя, или то, что я отчаянно страдал и резал вены на лоскуты. Не было ничего такого и близко, мне тогда все больше было никак. До одного памятного вечера...