Часть 16 Марта
Хорошо, что улепетывавший Колобок и преследовавшее его Лихо пыль оставили столбом. Я выбрала противоположную от взбеленённой дорогу и понеслась подальше подобру-поздорову. Или почти поздорову.
Руки я, конечно, лишилась, да только все равно она была мертва. Рубанула по сухому, не потеряв ни капли крови. Здесь обойдусь и одной. Хватит, чтобы рукоять меча держать, да заклинания вязать. А в мире живых с мёртвой рукой жить пришлось бы с вечной оглядкой.
Реши я ей пользоваться, всегда бы приходилось носить перчатки. Это, конечно, казалось бы странным и вызвало если не подозрения, то, по меньшей мере, любопытство. И если бы знающий человек увидел, что именно я прячу, как и то, что рука мне послушна — до обвинений в магии смерти рукой подать.
Так что даже если бы я не отдала кисть Лешему, всё равно пришлось бы избавиться от неё, вернись я в явь. От беды подальше.
Бежала я долго, не останавливалась. День бежала, второй бежала, а на третий снова развилка, и стелятся от неё три дорожки. Остановилась, задумалась, какую из трёх выбрать. Решила Колобка подождать, пора ему было меня нагнать.
Приложила ладонь к глазам, всмотрелась в даль, а там и Колобок несётся — его помяни только, а он и тут. Резво прыгая по тропинке, он летел вперед не оглядываясь, не жалея ни живота, ни макушки.
Подкатившись ко мне вплотную, он тут же завёл новую песню:
— А ты резвая бабёнка,
Прытче лёгкого ягнёнка.
По дороге прыг-скок,
Да через лесок.
Прыг-скок —
Через бугорок.
— Как же Лихо? — прервала я пустословие.
— Не будил бы Леший Лихо,
Так спало бы оно тихо.
Колыбельную я пел,
Целый день, пока летел,
Увертаясь от зубов.
Сгинуть снова — не готов.
— Значит, нет хвоста за нами? — уточнила я.
— Как же нету! Целых шесть!
Каждый норовит нас съесть!
Только спит уж крепко Лихо,
Удирал от них я тихо.
Колыхался Колобок то в правый бок, то в левый бок.
— Поспешай скорей за мной,
Тут недалеко постой.
Крыша есть и есть кострище,
Отдохнём чуток, дружище.
Позабуду я за тело,
Коли голова цела.
И Колобок снова резво помчался по дороге, оставляя меня поспешать следом.
***
Совсем скоро мы очутились на широкой поляне в стороне от пролегавшего здесь шляха. Колобок не покривил душой, если та у него, конечно, имелась, назвав место постоем.
Высокое из массивных брёвен сооружение отдалённо напоминало кособокую хижину. Только такую, что подошла бы и великанам. Крепкий пол на толстых коротких сваях поднимался до колена. Над ним широкая уложенная дёрном крыша, низко нависавшая с краёв. Под ней, поодаль, приставная лестница, уводившая на открытый с двух сторон чердак. Там, наверху, виднелись наваленные охапки сена.
Приблизившись, я увидела стога и на бревенчатом полу, прежде скрытым высокими бортами по окружности — стен у хижины не было. Солома была неаккуратно развалена и перемешана — никакого порядка. Не похоже, что за местом кто-то приглядывает. Случайные путники, должно быть, находили здесь ночлег.
Рядом с уродливым шалашом огромное кострище. Вокруг умятые соломенные настилы. Правда успевшие порядком отсыреть.
— Ты не бойся великанов,
Здесь да-авно их не видать. —
опередил Колобок мой готовый слететь с языка вопрос: кто же построил такой постой?
— Поночуем здесь маленько.
Отдохнём, а завтра в путь.
День подходил к концу. Сереющий сумрак, царивший по эту сторону и отмечавший день, начинал сгущаться, наполняясь густой синевой. Магией я развела костер, достала варёное яйцо из заплечной сумы, предложила Колобку. Тот поблагодарил и отказался, как делал во время всего нашего путешествия, когда я потчевала его тем, что прихватила с собой.
Я знала, что он не может принять мои угощения. Поскольку я была не совсем мёртвой, то и еда, принесённая мной, таковой не являлась. Но предложить то, чем я была богата, требовали приличия общей дороги и я им следовала, выказывая, к тому же, необходимую долю почтения провожатому, взявшему на себя труд, пусть и невольный, отвести меня в нужное место.
Сама я тоже не могла ни есть, ни пить ничего, что принадлежало нави, если собиралась вернуться обратно. Оттого холщовая котомка всегда находилась перекинутой поперёк спины. Небольшая — такая, чтобы уместился маленький бурдюк, кое-что из съестного, да несколько вещей, как та бечевка, что я использовала для перевязи.
Переживать о том, что мои скудные запасы кончатся, не приходилось. То, что попало со мной сюда при мне навсегда и останется. Вода не иссякнет, а еда не переведётся. Никогда не истлеть моему платью и не стереться подошвам туфель. С чем пришла, с тем и останусь, если по своей воле с добром не расстанусь.
Вид танцующего в костре огонька успокаивал. И напоминал о Филиппе. О том, как в библиотеке он впервые подружился с пламенем. Как был рад, сотворив простое заклинание, заставив обрывок бумаги вспыхнуть. Как сияли его глаза неподдельным восторгом. И он позволил увидеть мне этот миг искреннего счастья.
В груди заныло. Я тяжело вздохнула.
— Что думай, что не думай,
Всё одно. —
Глубокомысленно протянул Колобок, крякнув под конец. Он заметил мою печаль.
— Значит ты был когда-то тем всадником? — спросила я, не желая говорить о собственных горестях, но совсем не против послушать о чужих.
— Был когда-то я живой,
Как и все, дышал травой,
Грелся солнцем золотым,
Только всё давно уж дым.
— Расскажешь, что случилось в доме у дороги?
Колобок болванчиком покатался из стороны в сторону, должно быть, раздумывая, стоит ли делиться тайной с временной попутчицей, но всё же промолвил:
— Отчего не рассказать?
Ночь длинна, да рано спать.
Был когда-то счастлив я.
Были у меня друзья.
Был женат. Да вот беда,
В родах жёнка померла.
Год тужил, другой тужил,
Но дружок мне удружил.
Рассказал, что за рекой,
В деревеньке рыбацкой,
Вдовушка-краса живет,
Ясны очи, губы — мёд.
Съездил я — краса-девица!
Снова вздумал я жениться.
Отгуляли славный пир,
Всё равно что на весь мир.
Угодить хотел ей враз,
Выдворить печаль из глаз.
Мы зажили —
Не тужили!
Только тут и припевай,
Ешь с вареньем каравай,
Да любила жёнка дичь.
Кинул на охоту клич.
Враз собрались все друзья,
Поутру ушли, грозя
Обернуться с кабаном,
Или лосем и бобром.
Только слова не сдержали,
Потому что я пропал.
Сгинул в чаще непролазной.
Что за муж я несуразный?
Славного коня сгубил —
Пуще всех его любил.
Будто этого мне мало,
Так и голова пропала!
Дух мой бродит и ревёт,
Что за смерть, он не поймет.
В нави разыскал Хозяйку,
О кончине своей байку
Попросил поведать мне.
Да о славном скакуне.
Оказалось, что дружок
Разинул на моё роток.
На домишко, на подворье,
Погреба да закрома.
И решил меня женить,
На зазнобе, чтоб сгубить.
Только силы я недюжей,
Лютовал, что злою стужей.
Одолеть меня в бою
Невозможно — сам убью.
Сговорился змей с дружками
Одолеть исподтишка мя.
Посулил дары за смерть,
И помчалась круговерть.
Жёнка справит на охоту,
Дружичи полны заботы.
Еду славно окружен —
Сам полез я на рожон!
А в лесу густом, дремучем,
Каким ни был бы могучим,
Слёг под волчьим лыком я —
В том мне помогли друзья.
Голову ссекли долой,
Чтоб не очухался живой.
Духи понесли коня —
Его спугнула смерть моя.
Провалился он в овраг.
Не добрался хитрый враг
До добычи-то желанной.
Это чуть смягчило рану.
Но покоя не сыскать,
Пока дружок мой будет жрать.
Кинулся к Хозяйке в ноги,
Долго обивал пороги.
Подарила мне она ночь
На клятые дела.
Только тело отпустила,
Да конём, мечом снабдила.
Возвращаюсь я домой —
Дом стоит совсем пустой.
Недалече, слышу — свадьба,
Ах ты подлая гульба!
Яро шпорю я коня,
Горят подковы докрасна,
Рвёт рука уздечку,
В гневе-то сердечко.
Вынимаю правду-меч
И давай ублюдков сечь!
Колобок зашипел, страшно выпучив глаза, будто встали перед ним други-недруги, как живые. Ему понадобилось немного времени, чтобы успокоиться и продолжить сказ:
— С тех самых пор
Не гаснул сор,
Что у дороги я оставил.
Ведь не соблюл людских я правил:
Земле не предал, бросил так.
В тот дом зашел один дурак.
Увидел свадьбу без голов.
Так слух пошёл и был таков,
Что не нашлося храбреца,
Кто закопал бы телеса.
И тухли так они ничком,
Питая смрадом гиблый дом.
Тот дом и ныне там стоит,
И смертью всё ещё смердит.
Мой гнев оставил страшный шрам.
Его я вижу по утрам.
По вечерам.
И днём к тому же.
Стезя того, кто Смерти служит.
Песнь резко оборвалась, оставив за собой глухую тишину и страшную картину.
Я поднялась на ноги и позвала Колобка из той вечности, в которой он был обречен кататься без начала и конца:
— Пойдем-ка спать.
Нам завтра поутру вставать.