Под маской лжи

Пока все его друзья разбрелись по занятиям с наставниками, Алан откровенно скучал. Мартин отправился в директорский кабинет — Астрид была там вчера. Вышла довольная и смущенная, ведь иер Вальверди сказал, что сам будет наставником для близнецов вместо того, чтобы поручать их кому-то из преподавателей. Она так и не раскололась, о чем разговаривала с директором, поэтому сегодня Мартин шел туда несколько заинтригованный. А Астрид сразу же после занятий прицепилась к своим любимым старшекурсницам, и они отправились в комнату к смотрительнице женского общежития — пить чай и сплетничать. Или чем еще девчонки занимаются в таких случаях? Вообще-то Алан был бы тоже не против посплетничать. Но парням в женское общежитие нельзя.

А еще был бы не против провести время с Дианой-Марией, но она тоже была на занятии с наставником. Здесь ее способность («вечное везение» или как ее лучше назвать) тоже не дала осечек — ей в наставники достался Жуан Аранье Канту, красивый и харизматичный мужчина лет сорока. Даже Алан признавал, что у него определенно есть свое очарование — статная осанка, мягкий голос, добродушная улыбка с разбегающимися едва заметными морщинками у глаз. Правда, Алан сбрил бы его дурацкую маленькую бородку, торчащую как у козла, — без нее со своей шикарной ухоженной шевелюрой иер Канту выглядел бы младше лет на десять.

Вообще, ДиМари с первого занятия по каллиграфии определенно заглядывалась на этого преподавателя. Неужели он в ее вкусе? Почему девушки так любят мужчин постарше? Вон, и Астрид увивается за этим неприятным третьекурсником, и их холодная королева Айя Мотидзуки строит глазки угрюмому тренеру по фехтованию. Где вообще справедливость? Алан, между прочим, тоже хорош собой! Почему бы ДиМари и на него не обратить внимание? Он тоже старше нее, пускай и всего на год...

Горестно вздохнув, Алан остановился около окна с низким широким подоконником, раздумывая, не присесть ли ему тут и не пострадать ли вдоволь. Конечно, коридор учебного корпуса — не самое тихое и спокойное место для страданий, но и Алан не любил страдать в одиночестве, если некому обращать внимание на его горестные вздохи и страдальческие взгляды из-под полуопущенных ресниц. Он даже не мог пойти к иересс Тесскрет, чтобы доставать ее с расспросами об их дальнейших действиях — сегодня она занималась с Норбертом Вассом. О котором, к слову, Алан почти ничего не знал. А это было весьма и весьма странным — словно этот Васс, как и их рыжий хитрый однокурсник Рик Нерваль, что-то скрывал.

Алан все-таки подобрал широкие вельветовые штанины и забрался на подоконник с ногами. Вообще, все однокурсники казались ему подозрительными. Кроме, пожалуй, близнецов да ДиМари. Ну, может еще эта рыжуля Эльва Кюллонен — простая и открытая, она явно не умеет держать язык за зубами и тайны за семью замками. Как же Рик ловко окрутил в свою компашку двух самых простых и наивных людей на их курсе. Алан до сих пор этому восхищался. И немного побаивался гипноза Рика — мало ли, что ему в голову взбредет.

— Алан, солнце! — пузырь страдальческого одиночества вокруг него лопнул от звонкого голоса и влажного поцелуя в щеку.

А вот и первая жертва для него. Алан обернулся было, воодушевленный, но тут же сник — около него стояла та самая старшекурсница, с которой он имел неосторожность переспать на прошлой неделе. Стоило только взглянуть на ее идеально выпрямленные черные волосы, и в памяти тут же всплывало воспоминание о том, как он накручивал их на кулак, чтобы они не мешали любоваться прекрасной обнаженной спиной, на которой родинки складывались в созвездия.

— Что-то меня так загрузили с занятиями, что я никак не могла уделить время тебе, ты простишь меня? — продолжала ворковать девушка своим ангельским голосом, а Алан изо всех сил пытался отогнать звучавшие этим же голосом стоны в ту ночь.

— А-а-а, э-э-э, да все нормально, — не сразу нашелся, что ответить он.

Стоило только ему спустить ноги с подоконника, и девушка тут же оказалась между его колен и покровительственно обвила шею руками. Ее острые скулы оказались совсем рядом, как и черные, бездонные глаза с длинными ресницами, тень от которых кокетливо падала на щеки. Алану смутиться бы или, напротив, привлечь ее к себе по-хозяйски — только ведь думал о том, что на него никто не западает. А тут — красотка-старшекурсница, имени которой он даже не помнит.

И он уже хотел было так и поступить — уж очень шаловливо ее пальцы зарывались в его волосах, дразняще касались шеи, проводя по самому краю ворота водолазки, чуть приспуская его. Но на мгновение — будто почудилось — его затопило темное бушующее море, в котором он тонул при взгляде совсем в другие глаза. Алан моргнул — и наваждение пропало.

— Знаешь, я тут уже давно присмотрела одну далекую заброшенную гостиную, где давно никто не бывал, — ее голос превращался в тягучий мед. — Не хочешь взглянуть?

Нет, с ним определенно было что-то не так. Красотка-старшекурсница буквально вешается на него и предлагает отправиться в укромное местечко, чтобы поразвлечься, а он еще и задумывается? Нет, Алан, так не пойдет! Нужно брать себя в руки. Стряхнув остатки дурацкого оцепенения, он выпрямился и деловито положил ладони на талию девушки, притягивая к себе плотнее. Судя по сдавленному хихиканию, ей понравилась такая настойчивость.

— Как я могу отказать такой красотке? Веди! Но есть одна ма-аленькая проблемка...

Пока Алан думал, как бы сообщить ей, что он не помнит ее имени, старшекурсница отстранилась с хитрой улыбкой. Потянув его за руки, заставила слезть с подоконника и повела в ближайшее ответвление коридора.

— Миссалина Берс, — в ее голосе не было осуждения, лишь нетерпение. Когда она оглянулась на очередном повороте, ее глаза сверкнули. — И я собираюсь наказать тебя за то, что забыл.

Кто же знал, что наказанием будет секс со связыванием растениями и женской доминацией? Да если бы Алан знал, то каждый день забывал бы имя Миссы. Уж очень хороша и горяча она была в постели. То есть, на диване. В заброшенной гостиной не было кровати. Зато был кожаный диван, оставляющий на себе следы разгоряченных тел, отпечатки рук и голых задниц. Зато был крепкий дубовый стол, выдержавший их бурный секс и атаку растений.

Когда толстые стебли привязали его к столу по рукам, ногам и торсу, Алан на мгновение подумал, что Миссалина решила принести его в жертву Дьяволу — распластанный на столе он уж очень походил на один из тех рисунков их старых книжек. Но вместо этого Мисса забралась на стол, оседлала его член и трахала его, пока стебли стягивали его запястья, пока тонкие нити неизвестных растений скользили по ее бедрам, обвивали подпрыгивающую грудь.

Это казалось каким-то сумасшедшим сном, каким-то приходом от слишком забористой травы (Алан мысленно хохотнул от этого дурацкого каламбура), но он не мог оторвать взгляда. Ему казалось, что все его нервы оголились, пытаясь понять, воспринять происходящее, а Мисса была так хороша в этом травяном оплетении, что Алану казалось, что он кончил дважды — и как мужчина, и как художник.

Когда девушка, удовлетворенная и обессилевшая, рухнула на него сверху, а растения отступили, он все еще лежал, как связанный, пытаясь вобрать себя остатки этого сумасшествия.

«Мне нужна лесная коллекция, — вдруг всплыло в его голове. — Корсет, расписанный под дерево, растения, обвивающие руки. Юбка, которая будет ниспадать, как трава, и тонкая паутинка на пышном платье...»

Перевернув и подмяв под себя Миссалину (благо, ширина стола это позволяла), Алан навис над ней, всем своим телом вжимаясь в нее. Ее томный взгляд из-под ресниц и рассеянная улыбка говорили сами за себя, и в это мгновение вся ее красота расцвела, словно под солнцем.

— Знаешь, ты только что вдохновила меня на кое-что грандиозное, — срывающимся полушепотом произнес он и прильнул к алым лепесткам ее губ (это тоже нужно добавить в коллекцию, подумалось ему). — И я собираюсь отблагодарить тебя за это.

Прежде, чем Мисса успела хоть что-то спросить, Алан скользнул вниз, языком едва касаясь ее кожи — вдоль за влажной дорожкой тут же пробежали мурашки, и с ее губ сорвался стон. Уж что-что, а доставлять девушкам удовольствие языком Алан умел. Настолько, что Миссалине приходилось зажимать себе рот обеими руками, в попытках хоть как-то сдержать стоны и не привлечь любопытных зевак.

***

Как ни крути, но художественный кабинет был куда ближе, чем его комната в общежитии. А Алану срочно нужно было зарисовать свои гениальные задумки, пока они еще не растворились в куче других мыслей. В основном учебном корпусе стояла тишина — большинство студентов уже разбрелись по общежитиям и парку, а те немногие, у кого были индивидуальные занятия с наставниками, производили не особо много шума. Это было на руку Алану, и он без проблем добрался до художественного класса. Не задумываясь, он толкнул массивную раздвижную дверь и замер на пороге.

Вместо класса за дверью простирался берег Бескрайнего моря* — настолько реалистичный, что у Алана перехватило дух. Под ногами, мягко шелестя мелкой галькой, подступали волны. До него даже, казалось, долетали соленые морские брызги, оседающие на мгновенно пересохших губах. По-осеннему низко нависали тучи над неспокойной гладью воды, парили в высоте едва заметные с берега буревестники, пикируя вниз за добычей.

На мгновение Алану показалось, что он в своем сне — одном из тех, что не вспомнит на утро. Но стоило пару раз моргнуть, и берег океана покрылся дымкой, сквозь него проступили очертания привычного художественного класса, а еще через пару секунд от Бескрайнего моря не осталось и следа. Только сейчас в кабинете Алан заметил две знакомые фигуры — его старую знакомую Ребекку Маки, которую, по всей видимости, уже успели назначить наставницей к их тихоне Амфиону.

Несмотря на то, что был младше Алана на год, Амфион Брэкет умудрился уже вытянуться на голову выше него и при этом весить еще меньше. Сколько бы Алан ни пытался выведать секрет его шикарных густых длинных волос, угрюмый Амфион только бросал мрачные взгляды из-под круглой оправы очков и сливался с разговоров. Окрестив его про себя Ходячим Мертвецом, Алан отстал от парня и как-то особо не обращал на него внимания эти пару недель. А тут нате вам — подопечный Ребекки. И, кажется, он помешал их тренировке. Сейчас только дошло, что море было иллюзией, созданной Амфионом, а вовсе не очередной галлюцинацией Алана из-за слишком крепкой травки или недосыпа (или всего вместе).

— Привет! — по привычке выпалил Алан, а потом вспомнил, что вообще-то Ребекка Маки теперь его преподавательница. — Э-э-э, то есть, добрый день, иересс Маки.

Он видел, как Ребекка поднесла к лицу ладонь, пытаясь скрыть улыбку. До чего же непросто будет обращаться к своей старой подруге как к преподавателю... Кто бы мог подумать, что он встретит ее именно здесь, но все же было приятно видеть знакомое лицо в пока еще не родных стенах.

С Ребеккой Маки Алан познакомился еще задолго до ее ошеломительного мирового успеха — когда ему было десять, он наблюдал, как его отец обучает студентов, среди которых была и она. Наверное, это можно было назвать первой любовью? Но Алан был безмерно очарован тогда тихой и покладистой Ребеккой. Она часто задерживалась после общих занятий, потому что работала намного кропотливее и дольше других, но ее воздушные линии стоили вложенного труда. Алан же таскал ей из дома в мастерскую булочки и соки и развлекал рассказами и разговорами, пока она заканчивала свои работы.

Так и зародилась их дружба, основанная на его обожании и ее снисходительности к ребенку учителя. Алан безмерно восхищался ее необычной хеседской внешностью — лицо широкое и округлое, будто немного приплюснутое, черты мелкие и изящные, глаза узкие и слегка раскосые, как у лисицы. Ее черные волосы всегда были убраны в изящные сложные прически, а платья под рабочим фартуком отличались простотой и неброскими цветами.

Конечно, они стали меньше общаться, когда на Ребекку обрушилась всемирная слава, а Алан начал топить свои проблемы в алкоголе и беспорядочных связях (они Ребекку никогда не касались, ведь она в его глазах была вылитой Прекрасной Самех, невинной чистой девушкой, которую он побоялся бы осквернить даже своим присутствием). Но все же видя ее сейчас перед собой, Алан ощущал приливы ностальгической нежности к тем воспоминаниям, которые связывали их двоих.

— И тебе добрый день, Алан, — ее мелодичный негромкий голос на родном тиферетском звучал как отрада в этом кетерском угодье. — Ты хотел воспользоваться мольбертами? Присядь на задних рядах, мы почти закончили.

Последовав ее совету и опустившись за последний стол у окна, Алан постарался сделать вид, что его очень интересует вид за окном. И все же не мог не отметить, с каким трудом дается Ребекке объяснение на кетерском каких-то простых вещей. Не удивительно, она ведь прежде не покидала Тиферет, пусть ее родители и были родом из Хеседа. Помнится, она рассказывала, что в детстве ее пугали огромные многоэтажные дома в хеседских городах и механические повозки — там чуть ли не каждый третий был изобретателем и механиком. Все же для творческого человека куда больше подходил безмятежный и вольный Тиферет, никогда не гнавшийся за первенством в науке.

— У тебя прекрасно с воображением и памятью, фант Брэкет. И сейчас ты это продемонстрировал в полной мере. Однако тебе все еще нужно поработать над... — Ребекка споткнулась на слове, забыв, как сказать по-кетерски. — Дэнситэ...

— Концентрацией, — не удержавшись, помог ей Алан. И, заметив недовольный взгляд Амфиона, который явно был против того, чтобы кто-то лез в его обучение, тут же вернулся к созерцанию пейзажа за окном.

— Да, концентрацией. Попробуй сначала с па тэтэ, то есть, небольших иллюзий. Маленький предмет, но удерживать эту иллюзию долго. Бьен?

Закончив наставлением свой урок, Ребекка проводила Амфиона и вернулась к Алану, который уже нетерпеливо раскладывал мольберт. Ему не терпелось набросать эскизы нарядов, пока в голове еще были свежи воспоминания о переплетениях лиан, перетягивающих нежную женскую кожу.

— У тебя хорошо получается, Бекки! — с ней он мог спокойно говорить на родном тиферетском. — Я знал, что из тебя выйдет прекрасная наставница.

На мгновение остановившись рядом и закрутив пальцами кончик темных волос, собранных в низкий хвост, Ребекка мягко улыбнулась. Алану нравилась простота Бекки — в ней не было флирта и кокетства, она действительно была рада его видеть, как рады внезапному приезду дальнего родственника, по которому соскучился. Недолго думая, она присоединилась к нему, поставив мольберт чуть под углом от него, чтобы они могли видеть друг друга во время разговора.

— Если честно, я все еще в ужасе от того, что мне нужно преподавать, — призналась она, надевая белоснежный фартук, защищающий платье от случайных капель краски. — Но тот факт, что здесь учишься ты, стал одним из важных в принятии решения о моем приезде сюда.

Алан не утруждал себя фартуками и защитой одежды — все, что он сделал, это собрал длинные волосы в высокий хвост и убрал мешающие передние пряди, что покороче, за уши. Обычно он так не делал, потому что тогда уши начинали смешно топорщиться, но сейчас было все равно — Ребекка и не таким его видела. Закатав рукава белой рубашки, он взял в руки кисти, оглядел краски перед собой, которые ему любезно предоставила Ребекка, и сделал глубокий вдох.

— Только не говори, что тебя подослал отец, чтобы ты следила за мной, — Алан привычными взмахами очертил несколько женских силуэтов, которые должны были позже облачиться в его новые шедевры.

— О нет, — рассмеялась в ответ Ребекка, и он вдруг понял, как скучал по ее беззаботному смеху. Словно всего того кошмара последних четырех лет не было. Пожалуй, присутствие Ребекки может быть даже лучше, чем он рассчитывал. — Но согласись, когда приезжаешь в незнакомое место, лучше, если там есть кто-то знакомый.

Удивительно, но несмотря на столь долгий перерыв в их общении, беседа текла незатейливо и спокойно — словно ручей перетекал по спокойным невысоким тиферетским нагорьям. Их руки, словно отделившись, порхали над холстами — в какой-то момент Алан даже отвлекся от своих эскизов, позволяя рукам механически воплощать образы из головы. Он с любопытством наблюдал за тем, какие цвета смешивает на палитре Ребекка и гадал, что пишет она — нежные пастельные тона явно сильно контрастировали с молочно-шоколадными, а где там вписывался голубой Алан и представить не мог.

В конце концов, не выдержав, он все же бросил свой холст и обошел мольберт Ребекки, чтобы увидеть ее творение. В намечающихся воздушных линиях проступал портрет достаточно знакомой ему солнцеликой** — изящные темные волны спускались по плечам и ниспадали по кружевам белой рубашки, легким росчерком под левым глазом виднелся едва заметный шрам, а сама радужка была кристально-голубой.

— Иересс Фраунгофер? — удивленно взглянул Алан на Ребекку, которая покрылась легким румянцем.

— С первого дня хотела написать ее портрет, — неловко призналась она, вытирая тряпкой кисть. — Ты не можешь отрицать, что она прекрасна.

— И не буду, — согласился Алан, хитро поглядывая на Ребекку. — Кто-то влюбился?

— Что за глупости! — вспыхнула она, складывая кисточки на стол. И, переводя тему, она приблизилась к мольберту Алана. — А ты гораздо лучше стал с тех пор, как мы рисовали вместе в последний раз. Это лесная коллекция? Выглядит очень красиво! Но вот это платье, мне кажется, не совсем вписывается в общую концепцию...

Алан приблизился к ней, уже готовясь возразить, но замер на месте. Тонкий изящный пальчик Ребекки с миндалевидным ноготком указывал на черное коктейльное платье, которое он совершенно точно не планировал рисовать. Слишком простое для него — без излишеств, на бретелях и с расклешенной юбкой. Это была та танцевальная классика, которая Алану никогда не нравилась, и он бы никогда не пошил подобное платье. И более того...

— Я не рисовал это, — упавшим голосом признался Алан.

— Хочешь сказать, это я за секунду нарисовала? — засмеялась Ребекка, явно не понимая его слов.

— Нет, я имею в виду... Я не планировал его рисовать. Это как-то само...

Ребекка вгляделась в его лицо и встревоженно коснулась дрожащих пальцев, выхватывая кисть. Отложив ее в сторону, мягко повернула лицо Алана к себе, заставив оторвать взгляд от холста, на которым черным тревожным пятном выделялось черное платье. Чем дольше Алан на него смотрел, тем хуже ему становилось, воздух словно начинал заканчиваться, и лишь прикосновения Ребекки вернули его в сознание.

— Алан? Ты очень бледный, — встревоженно она коснулась его лба. — Как ты себя чувствуешь?

Глядя в ее обеспокоенное лицо, Алан хотел сказать правду. Хотел признаться, как его испугало собственное подсознание вдруг выдав то, что он в нем совершенно не понял. Но вдруг оглядев Ребекку, осознал, что это платье было в ее стиле. Да, она не носила платьев с открытыми плечами обычно, но мода переменчива — и Бекки вполне могла такое надеть. Может, он просто подсознательно нарисовал что-то, что у него ассоциируется с давней знакомой?

От этой мысли полегчало, и напряжение в плечах ослабло. Алан выдохнул и улыбнулся, накрывая руки Ребекки своими.

— Кажется, стало дурно на секунду. Но уже все в порядке! Как думаешь, ты бы надела такое платье? — осознав, что тревога отступила, он вернулся к своей шутливой манере. — Если ты и Айя Мотидзуки согласитесь быть моими моделями, я готов целый десяток таких дурацких платьев пошить!

Ребекка осторожно улыбнулась, кажется, все еще не доверяя словам Алана. Но, видимо, решила, что лучше не спорить.

— Пожалуй, тут лучше проветрить, — высвободив руки из пальцев Алана, она двинулась к огромным окнам, но распахнуть их не смогла — тяжелые рамы ни в какую не поддавались хрупкому телосложению Ребекки.

Облегченно рассмеявшись, Алан отправился ей на помощь, стараясь не оглядываться на свой холст. Черное платье все еще тревожно маячило там, слишком выделяясь на фоне коричнево-зеленых эскизов, которые он планировал превратить в коллекцию. И пусть Алан, кажется, нашел объяснение появлению его в своем подсознании, какая-то часть мозга продолжала подавать тревожный сигнал. Что-то не так. Что-то должно случиться.

* Бескрайнее море окружает Асию, и никто не знает, чем оно заканчивается — все посланные экспедиции либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе.

** Так в Тиферете называют темнокожих потомков Реша, Божественного Аркана Солнца.