22
На следующей неделе в колледже появилась она. Новый преподаватель истории искусств, мисс Эвелина Вэнс.
Она вошла в столовую, и будто кто-то прибавил громкость у всего мира. Не потому что она была громкой — нет. Она была воплощённой гармонией. Высокая, с идеальной осанкой, одетая не в строгий учительский костюм, а в элегантное платье-футляр цвета хаки и с длинной нитью жемчуга на шее. Её волосы были убраны в низкую, небрежную, но безупречную шишку, из которой выбивались несколько светлых прядей. Ей было лет двадцать пять, не больше, и в её спокойных серых глазах читался ум и лёгкая, насмешливая усталость от жизни.
Все замолчали, провожая её взглядом. Она не смущалась, а легко и непринуждённо поздоровалась с директрисой, стоявшей у кофейного аппарата, её голос был низким и мелодичным.
Лекса, сидевшая с Лией, почувствовала лёгкий укол ревности. Не потому что мисс Вэнс была красива. А потому что она была... взрослой. Той самой, утончённой, уверенной в себе женщиной, которой Лекса пыталась казаться. Рядом с ней Лекса в своём дерзком платье вдруг почувствовала себя девочкой, играющей в dress-up.
Но главный удар был нанесён через пять минут. Том Харди вошёл в столовую. Он мрачно направился к кофе, его взгляд был устремлён в пол. И тогда мисс Вэнс обернулась. И её лицо озарила самая искренняя, радостная улыбка.
— Том? Том Харди? Боже, неужели это ты?
Том вздрогнул, поднял глаза — и замер. На его лице отразилось самое настоящее, неподдельное изумление. А потом... потом он улыбнулся. Не свою напряжённую, учительскую улыбку, а широкую, растерянную и по-настоящему счастливую.
— Эвелина? Что ты здесь делаешь?
— Работаю! — она рассмеялась, и её смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков. — А ты?
— Тоже работаю, — он покачал головой, всё ещё не веря. — Мир тесен.
— До ужаса, — она легко коснулась его руки, и он не отпрянул. Он словно застыл от этого прикосновения.
Они отошли в сторону, разговаривая оживлённо и тихо. Том забыл про кофе. Он слушал её, кивал, улыбался. Он выглядел... расслабленным. Молодым. Таким, каким Лекса никогда его не видела.
У Лексы внутри всё оборвалось. Кто эта женщина? Откуда они знают друг друга? Почему он позволяет ей прикасаться к себе? Почему он улыбается?
Лия присвистнула тихо. —Вау. Похоже, у ледяного короля таки есть сердце. И оно, кажется, растаяло при виде этой... Вэнс.
Лекса ничего не ответила. Она не могла оторвать глаз от них. От того, как он наклонился к ней, чтобы лучше слышать. Как его плечи наконец-то расслабились.
Мисс Вэнс оказалась не просто красивой картинкой. На своей первой паре она очаровала всех. Она говорила об искусстве не как о скучном предмете, а как о страсти. Её глаза горели, когда она показывала репродукции, её голос завораживал. Она была умна, остроумна и... доступна. Не в смысле легкомысленности, а в смысле той самой взрослой, здоровой человечности, которой так не хватало Тому.
В течение следующих дней Лекса стала замечать их вместе всё чаще. Они пили кофе в учительской, смеясь над какими-то общими воспоминаниями. Они шли по коридору, оживлённо обсуждая что-то. Том больше не был одиноким стражником у своей башни. У него появился... друг.
И это било по Лексе больнее, чем любая его холодность. Его отстранённость была хоть каким-то знаком внимания. А эта... эта лёгкая, непринуждённая дружба с красивой, умной женщиной его круга была куда более cruel ударом.
Однажды Лекса, проходя мимо учительской, услышала обрывок их разговора. —...всегда был слишком серьёзным, — говорила Эвелина, и в её голосе звучала тёплая, поддразнивающая нота. —А ты всегда умела выводить меня из этого состояния, — ответил Том, и в его голосе слышалась... лёгкость.
Лекса прошла мимо, чувствуя, как по щекам у неё ползут предательски горячие слёзы. Она не была ему нужна. Её детские попытки соблазнить его, её дерзкие наряды — всё это было жалкой пародией на то, что у него было с ней. Со взрослой женщиной.
Её уверенность испарилась. Ей снова захотелось надеть свой самый мешковатый свитер и стать невидимкой. Эвелина Вэнс одним своим появлением показала Лексе её настоящее место. Место ребёнка за стеклом, который может только наблюдать за жизнью взрослых.
И самое ужасное было в том, что Том, казалось, был счастлив. И Лекса не могла его в этом винить