21
Кабинет опустел, захлопнулась последняя дверь, стихли шаги в коридоре. Том Харди остался один в гробовой тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов и его собственным тяжёлым, срывающимся дыханием.
Он стоял, опёршись руками о стол, и трясся. Всё его тело было одним сплошным напряжённым нервом. Перед глазами стояла она — в этом платье цвета спелой смородины, облегающем каждую линию её тела. Её запах, смесь цитруса и чего-то сладкого, всё ещё витал в воздухе, сводя его с ума.
Он помнил каждый её взгляд сегодня — дерзкий, вызывающий, полный понимания своей власти над ним. Он помнил, как её голос, тихий и настойчивый, пробивался сквозь шум в его ушах: «Может, вы поясните?»
Его пальцы сжали край стола так, что дерево затрещало. Внутри него бушевала буря. Желание, дикое, животное, первобытное, рвалось наружу. Он представлял, как настигает её в пустом коридоре, прижимает к холодной стене, чувствует под пальцами тепло её кожи, вкушает её губы...
Он с силой тряхнул головой, пытаясь прогнать образ. Это было недостойно. Это было отвратительно. Это было именно то, чего он так боялся.
С грохотом отшвырнув стул, он прошёлся по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. Адреналин требовал выхода. Ярость — на себя, на ситуацию, на её невыносимое, ослепительное присутствие — кипела в крови.
Он почти поддался ей. Почти сорвался. Его нога уже была занесена, чтобы пнуть мусорную корзину, рука — чтобы смахнуть со стола стопку тетрадей в порыве бессильной ярости.
Но он остановился. Замер на полпути, его тело содрогнулось от усилия сдержать порыв.
Почему?
Потому что ему было двадцать семь. А ей — семнадцать.
Цифры, как ледяная вода, обожгли его изнутри. Десять лет разницы. Пропасть. Целая жизнь.
Он был взрослым мужчиной. У него за плечами была карьера, ошибки, тяжёлый груз прошлого. А она... она только начинала жить. Ей предстояло закончить колледж, поступить в университет, влюбиться в какого-нибудь мальчишку-однокурсника, совершать свои собственные ошибки, наслаждаться своей свободой.
Он видел её будущее — светлое, полное возможностей. И он не имел права становиться на его пути. Не имел права своим эгоизмом, своим больным, нездоровым влечением бросить тень на её молодость.
Если бы он сорвался сегодня... если бы он поддался своему желанию... что бы это изменило? Он бы разрушил её репутацию. Свою карьеру. Их жизни. Он стал бы тем самым монстром, которого все подозревают в отношениях со студентками. А она... она стала бы жертвой. Девушкой, которую совратил учитель. На неё бы тыкали пальцами, шептались за её спиной.
Он хотел её. Боже, как он хотел. Он хотел быть с ней, слышать её смех по утрам, быть причиной этого смеха. Он хотел защищать её не из тени, а открыто, гордо называя её своей.
Но он любил её слишком сильно, чтобы позволить этому случиться. Любовь — это не обладание. Это — отпускание. Это желание счастья другому, даже если это счастье не включает тебя.
С глухим стоном он опустился на стул и закрыл лицо руками. Дрожь постепенно стала стихать, сменяясь ледяной, пронзительной пустотой. Он чувствовал себя старым, измождённым, разбитым.
Он не сорвался. Он удержался на самом краю. Но эта победа над собой не принесла облегчения. Она принесла лишь бесконечную, утомительную боль.
Он знал, что завтра она придёт снова. Ещё более прекрасная, ещё более уверенная. И ему снова придётся надевать маску ледяного равнодушия, сжимая зубы до хруста, чтобы не выдать свою муку.
Он обречён был быть смотрителем в собственном аду. Где его единственное спасение было его вечным наказанием