Пролог
1943 год. Тупой стук колес о землю отбивал отсчет последних километров мирной жизни. Запломбированный товарняк, воняющий махоркой, человеческим потом и страхом, вез свой живой груз прямиком в диверсионную школу — или, как шептались самые отчаянные, на убой. В щели между досок пробивался бледный свет угасающего дня, и его полоса упала на лицо парня с горбатым носом и черными, как смоль, волосами. Он смотрел в свою щель, не видя мелькающих за окном берез, а видя лишь другое лицо — с большими, слишком большими для такого хрупкого существа, глазами.
Эй, Бабай! — разорвало гнетущую тишину. Парень по кличке Тяпа, вечный двигатель и зубоскал, не выдерживал пауз дольше пяти минут.
— Что означает твоя татуировка? Имя мамы?
Всеобщее внимание переместилось на Бабая. Тот медленно, будто против воли, отвел взгляд от окна и посмотрел на свою правую руку. На смуглой костяшке пальцев четко выделялись три выведенные самодельной краской буквы: «Е-В-А». Он сжал кулак, и имя словно исчезло в складках кожи, спряталось.
— Нет, — тихо, но отчетливо произнес он.
— Девушка.
Сразу же, будто только и ждали повода, вагон взорвался свистками и улюлюканьем.
— А-а-а, у нашего немого сердце-то не каменное!
— Девушка! Слышите, орлы? У Бабая девушка!
— А как вы познакомились? — не унимался Тяпа, перекрикивая общий гам. Его любопытство было искренним, почти детским.
Бабай вздохнул. Рассказывать не хотелось. Эта история была его сокровенным, последним теплым уголком в остывающей душе. Но молчание сейчас сочли бы за слабость. А слабых здесь добивали первыми.
— Я шел по улице, — начал он, и голос его, обычно глухой, стал тверже.
— Увидел, как на девушку набросился её отец. Начал избивать. Она умоляла, плакала, просила отпустить. Но он... он был как стена. Глухая стена.
Вагон затих. Даже охранник у двери прекратил перезаряжать автомат, прислушиваясь.
— Он швырнул её о стену, — Бабай говорил ровно, но его сжатые кулаки выдавали всё.
— А потом достал нож. И пошел на нее. Медленно. Я не знаю, что на меня нашло. Никогда не лез в чужие дела. Но мне стало так ее жаль... такая жуть охватила... Я просто перерезал ему горло.
В вагоне стало слышно, как скрипят доски на стыках рельс.
— Я помог ей подняться. Довел до ближайшей скамьи. Извинился... за отца. Её глаза... — он замолчал, снова глядя в щель в стене, но видя уже не лес, а те самые глаза.
— Заплаканные. Смотрящие прямо в душу. Она простила меня. Ну. Вот так мы и познакомились.
Неловкую паузу снова нарушил Тяпа, пытаясь сбросить напряжение:
— Вот это знакомство с папочкой! Сразу и тестю представился, и авторитет поднял!
Несколько человек фальшиво хохотнули. Шутка была дурацкой, но хоть какая-то отдушина в этом вагоне, везущем их навстречу смерти.
— Жаль мне её, — вдруг снова произнес Бабай, и в его голосе послышалась неподдельная, щемящая боль.
— Почему? — спросил Кот, самый молчаливый из их компании, неожиданно ввязываясь в разговор.
— О ней никто не позаботится больше, — Бабай повернулся к ним, и в его темных глазах стояла настоящая тоска.
— Мама её умерла. Папу... я убил. Меня везут на смерть. А она... она даже не знает, где я. Она думает, что я ворую на складах. И ждет.
Он с силой стукнул кулаком по грязной, холодной стене вагона. Глухой удар прокатился эхом по всему пространству.
— Эй! — рявкнул охранник, поднимаясь с ящика.
— Успокойся, сволочь!
— Че ты экаешь ему?! — вдруг вступился Череп, здоровяк с бесстрастным лицом.
— Любовь у парня, а вы, суки, ржете.
Он тяжело поднялся, его тень накрыла половину вагона. Подойдя к решетке, что отделяла их от конвоира, он не сказал больше ни слова. Просто молча, с короткого замаха, охранник ударил Черепа под дых. Тот с стоном осел, захватывая воздух. Охранник , не спеша, развернулся и вернулся на свое место.
— Крысы, — еле слышно выдохнул Тяпа, глядя в пол.
Бабай снова уставился в свою щель. Теперь за окном была уже сплошная чернота. Где-то там, в этой непроглядной тьме, была она. Его Ева. С ее заплаканными глазами, которые простили ему убийство. И он мысленно, снова и снова, писал ее имя на своем сердце, на костяшках пальцев, на внутренней стороне век — везде, где только мог. Это имя было его последней молитвой и единственным оправданием в этом аду, в который он добровольно шагнул, спасая ее.
Пятнадцатилетняя Ева металась по пыльным улочкам маленького городка, как раненая птица. Ее длинные волосы развевались за ней, нежно-голубые глаза, обычно ясные, сейчас были полны слез и паники, а пухлые губы дрожали. Она подбегала к каждому встречному, хватая их за рукава, и, задыхаясь, описывала его: «Горбатый нос, темные волосы, глаза черные. Вы не видели?» Люди лишь качали головами, спеша прочь от странной, испуганной девочки.
Вскоре ее отчаянные поиски привлекли внимание не тех, кого бы ей хотелось. Двое легавых, прогуливаясь с важным видом, преградили ей путь.
— Кого ищешь, девица? — строго спросил первый, щурясь.
Сердце Евы ушло в пятки. «Уходи, просто уходи», — прошептала она сама себе, вспоминая уроки Бабая.
— Я уже ухожу, — пробормотала она, пытаясь обойти их.
Но второй мужчина грубо перегородил ей дорогу.
— Стой! Не спеши. Где твои родители?
— Мои родители? — переспросила Ева, пытаясь выиграть время.
— Ну не наши же, — усмехнулся его напарник.
— Мама на работе, а папа на войне, — выдавила она заученную ложь. Этой фразе ее научил Бабай: «Так тебя оставят в покое, никто не полезет проверять».
Но удача отвернулась от нее.
— Стой, я знаю ее! — вдруг сказал первый легавый, вглядываясь в ее лицо.
— Это моя бывшая соседка. Мать лет пять назад умерла, а отца... убили. Она круглая сирота.
В тот миг мир для Евы рухнул. Ее сердце замерло, а потом забилось с бешеной силой. Не думая, не глядя, она рванулась с места, пустилась наутек. Ноги сами несли ее, повинуясь одному инстинкту — бежать! За спиной слышались тяжелые шаги и грубые крики. Но паника ослепила ее, и, не разглядев под ногами предательский камень, Ева споткнулась и тяжело рухнула на землю.
Боль пронзила колено, но куда страшнее были грубые руки, впившиеся в ее волосы. Ее дернули, заставив вскрикнуть, и потащили к темной машине. Она умоляла, рыдала, обещала все что угодно, но лица мужчин были каменными. Им было все равно.
Через полчаса она сидела на жестком стуле в кабинете, пахнущем табаком и властью. Рыжий мужчина с холодными глазами изучал какие-то бумаги.
— Трафимова Ева Павловна, — прочел он вслух, и ее имя в его устах прозвучало как приговор.
— Пятнадцать лет. Сирота. Что ж... Поедешь в диверсионную школу, мальчишек развлекать.
Словно ужаленная, Ева подскочила со стула.
— Нет! — крикнула она, и голос ее сорвался.
— У меня есть любовь! Я не могу... я не могу с ним так поступить!
Ее мгновенно схватили под руки. Запах чужого пота, грубой ткани и злобы обволок ее.
— Такую, как ты, ждет либо смерть, либо пускание по кругу среди мальчишек, — равнодушно бросил рыжий.
По ее щекам ручьем потекли слезы. Она не могла. Мысль о предательстве, о такой грязи по отношению к Бабаю, была невыносимой. Любовь к нему, чистая и острая, была единственным, что у нее осталось.
— Да пошли вы! — внезапно выкрикнула она и, не помня себя, плюнула ему в лицо.
Рыжий замер от неожиданности, затем медленно, брезгливо, достал из кармана платок и вытер слюну. Его лицо исказилось холодной яростью. Он с размаху ударил ее по лицу. Удар был сильным, оглушающим. Кровь прилила к щеке, а слезы, горячие и соленые, застили взгляд.
— Везите ее. Сейчас же, — прорычал он.
Ее выволокли из кабинета, заталкивая в ту самую темную машину. Всю дорогу, уткнувшись лицом в колени, Ева плакала. Она вспоминала Бабая. Его смуглые руки. Его молчаливый взгляд. Её имя, набитое на его же костяшках. Это было грязно, тупо и несправедливо. Но выхода не было.
Через два часа машина резко остановилась. Дверь распахнулась, и ее грубо вытолкнули на свет. Ева поморщилась от внезапного солнца, не в силах разглядеть, куда ее привезли.