1.
В центре плаца разгоралась дурацкая, но яростная драка. Парни, разгоряченные и злые, сцепились из-за ведра с мутной горячей водой — последней, как оказалось, на всех. В воздухе свистели кулаки, летели проклятия, а скучающие охранники лениво наблюдали за потасовкой, не видя в ней ничего особенного.
— Еще что ли прибыли? — пробурчал Заяц, отплевываясь и потирая ушибленное плечо. Его взгляд скользнул к воротам, где замерла грузовая машина с затемненным кузовом.
Но Бабай уже не слышал его. Весь его взгляд был прикован к фигурке, которую двое конвоиров выталкивали из кузова на землю. Длинные, словно шелк, волосы, которые он сам когда-то собирал в неуклюжий хвост или заплетал в тонкую косичку, мешая пряди своими неумелыми пальцами.
«Ева?» — пронеслось в его голове, и сердце сжалось в ледяной комок не то от ужаса, не то от безумной, вспыхнувшей надежды. Он не верил своим глазам. Это был мираж, порождение тоски и адской жары.
— Ева! — его голос, сначала тихий, сорвался на крик, когда он ринулся вперед, расталкивая заспанных, уставших парней.
Девушка, услышав свое имя, подняла голову. В ее нежно-голубых, заплаканных глазах отразилось сначала недоумение, а потом — такое чистое, всепоглощающее счастье, что у Бабая перехватило дыхание. Она рванулась к нему, вырвавшись из ослабевшей хватки конвоиров, и буквально влетела в его объятия, вцепившись в его гимнастерку так, будто он был единственной скалой в бушующем море.
— Я думал, я никогда тебя больше не увижу, — прохрипел он,пряча лицо в ее волосах, вдыхая знакомый, единственно правильный запах, который он боялся навсегда забыть в этом аду.
Ева не отвечала. Она лишь глубже прижалась к нему, и он почувствовал, как ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Осторожно, будто боясь разбудить хрупкий сон, он взял ее лицо в свои руки — шершавые, исцарапанные ладони прикоснулись к нежной, влажной от слез коже. И тут он увидел. На ее щеке, там, где обычно играл румянец, проступал синевато-багровый, отвратительный синяк, явно оставленный чьей-то грубой рукой.
— Откуда это? — его голос мгновенно стал тихим и опасным.
Ева отвела взгляд, уткнувшись в землю у его ног.
— Сука, — сплюнул Бабай, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Гнев, горячий и слепой, затуманил его разум.
— Зачем тебя сюда привели?
— Сказали... — ее голос был еле слышен, — ...как ваше развлечение.
Этой фразы было достаточно. Бабай поднял голову и медленно, с ненавистью, окинул взглядом плац. Пятьдесят пар глаз, голодных, циничных, оценивающих, смотрели не на него, а на Еву. Они видели в ней не человека, а вещь. Игрушку. Награду. В этот момент он понял все. Весь этот ад, вся эта грязь и жестокость обрели новый, страшный смысл.
— Никто, — тихо, но так, что слова прозвучали яснее любого крика, сказал он ей, — никто тебя не тронет. Ты поняла? Не отходи от меня ни на шаг.
Девушка лишь кивнула, снова прижимаясь к нему, ища защиты.
К ним подошли друзья — Тяпа, Кот и Череп. Они молча смотрели на Еву, в их глазах читалось не пошлое любопытство, а скорее понимание и тяжесть.
— Это и есть та самая Ева? — тихо спросил Тяпа.
Бабай лишь кивнул, заводя девушку за свою спину, как за живой щит. Его поза говорила сама за себя: подойдешь — умрешь.
— Не боись, — сказал Тяпа, глядя прямо на Еву поверх плеча Бабая.
— Мы ее не тронем. Поможем защитить.
Но идиллия длилась недолго.
— Вот оно что, — раздался насмешливый, знакомый голос. К ним подошел Ушастый, а следом, покачиваясь, как шакал, — Студер.
Его глаза, маленькие и колючие, с нескрываемым сладострастием ползали по фигуре Евы.
— Бабай и бабаевская подстилка.
Он плюнул себе под ноги, осклабившись.
— Помнишь, Бабай, за тобой должок. Я бы и не прочь развлечься с твоей телочкой, — он резко двинулся вперед и, прежде чем кто-либо успел среагировать, схватил Еву за подбородок, грубо запрокинув ее голову, заставив смотреть на себя.
— А ну, руки прочь от нее! — рыкнул Бабай, но Студер лишь ухмыльнулся.
— Если ты ее тронешь, я твои кишки на ружу выпущу, — голос Бабая был низким и обещающим смерть.
— А ты и не узнаешь, что я с ней сделаю, — парировал Студер.
— Хотя, ты ее, наверное, давно там растянул, — он бросил похабный взгляд на Еву.
Девушка нахмурилась. Страх в ее глазах сменился внезапной вспышкой гнева. Она не была просто жертвой.
— Ты, Студер, только и можешь, что угрожать, — тихо, но четко сказала она.
— Но на самом деле ты слаб. Очень слаб.
Студер сплюнул ей почти в ноги.
— Посмотрим, как ты заговоришь, когда твои крики наслаждения услышит весь лагерь!
Этой фразы для Бабая было достаточно. Он больше не сдерживался. Короткий, резкий удар в грудь — и Студер, не ожидавший такой ярости, с глухим стоном грохнулся на пыльную траву.
— Большого о себе мнения, — ответил за нее Бабай, стоя над ним и глядя сверху вниз с таким презрением, что у того похолодело внутри.
— Не подходи к ней. А то руки грязные, будешь еще марать ее.
Студер, откашлявшись, поднялся на локоть. Злоба исказила его лицо.
— А чё, после меня противно будет трогать? — сипел он.
Но Бабай уже не слушал. Он развернулся и, крепко обняв за плечи дрожащую Еву, увел ее прочь — в сторону бараков, под защиту своих друзей, которые тут же сомкнули вокруг них кольцо. Он увел ее от этой грязи, от этих голодных взглядов, в свой маленький, хрупкий мирок, который отныне он был намерен защищать ценой собственной жизни. Война для него только что обрела новый, страшный и очень личный смысл.
После шума и ярости плаца последовала унизительная, казенная рутина. Объявили о медосмотре. Всех прибывших, без исключений, построили и начали запускать в барак, переоборудованный под санчасть, по три человека.
Первой зашла тройка, куда попал Бабай с Зайцем и Маэстро. Ожидание повисло в воздухе тяжким, тревожным облаком. Ева, стараясь быть незаметной, прижалась к стене барака, ловя взгляд Бабая, когда тот выйдет.
Дверь открылась, и он вышел. Не просто напряженный, а какой-то разгневанный до бледности. Его скулы были напряжены, а кулаки сжаты. Он прошелся мимо строя, не глядя ни на кого, и резко остановился, уставившись в стену.
Ева, сердце которого забилось тревожно, осторожно подошла и коснулась его руки.
— Что случилось? — тихо спросила она.
Бабай вздрогнул, будто ее прикосновение обожгло его. Он повернулся к ней, и в его темных глазах бушевала беспомощная ярость.
— Там нужно... раздеваться, — сквозь зубы выдавил он.
— По пояс. И ты... ты не исключение.
Ева ахнула, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Мысль о том, чтобы обнажиться перед чужими, да еще и в этой звериной атмосфере, была для нее пыткой. Она инстинктивно скрестила руки на груди.
— Я пытался договориться, чтоб ты зашла одна, — голос Бабая сорвался, выдавая отчаяние.
— Умолял их, сук... Но мне отказали. Сказали «нечего выделяться».
В этот момент дверь снова распахнулась.
— Следующие! Ева, Кот, Тяпа! — прокричал санитар.
Девушка в последний раз взглянула на Бабая — взгляд полный страха и стыда, — затем, глубоко вздохнув и выпрямив плечи, прошла в кабинет.
Внутри пахло лекарствами и сыростью. За столом сидел усталый на вид врач, что-то бормоча себе под нос и заполняя бумаги.
— Так, раздеваемся по пояс, быстрее, — бросил он, не глядя на них.
В воздухе повисла тяжелая пауза. Ева замерла, ее пальцы онемели, и она не могла заставить себя пошевелиться.
— Подождите, — вдруг тихо, но твердо сказал Кот.
— Может, мы выйдем, и вы проверите девчонку одну? Ей же неудобно.
Врач наконец поднял на них глаза, уставшие и абсолютно безразличные.
— Не положено. Время нет. Раздевайся и все, не выделывайся.
И тогда произошло нечто, от чего сердце Евы дрогнуло. Кот, не говоря ни слова, резко ударил Тяпу по руке. Тот взглянул на него, и между ними прошел беззвучный диалог. Затем оба, словно по команде, развернулись и встали спиной к Еве и врачу, образовав двумя своими спинами живой, немой щит.
Этот маленький, ничего не значащий в большом счете вещей поступок, стал для Евы глотком чистого воздуха. Уголки ее губ дрогнули в слабой, почти невидимой, но самой искренней улыбке благодарности. Чувство панического стыда отступило, сменившись горьким, но светлым пониманием: она не одна.
Дрожащими, но уже более уверенными руками, она сняла свитер, а затем и лифчик. Осмотр занял меньше минуты — врач бегло оглядел ее, что-то записал в журнал и буркнул:
— Свободна.
Ева набросила одежду с такой скоростью, будто от этого зависела ее жизнь. Проходя мимо Кота и Тяпы, которые все еще стояли, уставившись в стену, она остановилась на секунду и прошептала так тихо, что это было похоже на дуновение ветра:
— Спасибо.
И вышла, чтобы встретить взгляд Бабая, в котором уже плескалась не просто ярость, а тревожное ожидание. Увидев ее целой и невредимой, он выдохнул, и его плечи на мгновение обмякли. В этой жестокой реальности даже такая маленькая победа казалась чудом.
Они нашли его на краю лагеря, у самого обрыва, за которым начинался бескрайний, темный лес. Он сидел, свесив ноги в пустоту, и смотрел куда-то вдаль, где заходящее солнце кромсало облака в кровавые клочья. Его спина, обычно напряженная и готовая к бою, сейчас выглядела сломленной усталой тяжестью.
Ева подошла бесшумно, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, и осторожно присела рядом. Не говоря ни слова, Бабай перекинул свою руку ей через плечо, притянув к себе. Она прильнула к его груди, чувствуя под щекой грубую ткань гимнастерки и ровный, твердый стук его сердца. Затем он наклонился и мягко, почти неслышно, поцеловал ее в макушку, уткнувшись губами в ее мягкие волосы, как в единственное прибежище.
Несколько минут они молчали, слушая, как ветер гуляет в кронах сосен внизу. Он первый нарушил тишину, и его голос прозвучал приглушенно, прямо над ее головой:
— Кот и Тяпа... Они... видели что-то?
Вопрос повис в воздухе, наполненный всей той ревнивой, жгучей яростью, что клокотала в нем с самого момента, как она скрылась за дверью медпункта. Он смог бы убить их, если бы что-то пошло не так. Смог бы без раздумий.
Ева покачала головой, теснее прижимаясь к нему.
— Нет, — прошептала она. — Они... они отвернулись.
Она почувствовала, как напряглись мышцы его руки, обнимавшей ее, а затем — как это напряжение разом ушло, сменившись долгим, глубоким выдохом. И тогда она услышала это: тихий, сдержанный, но такой искренний смешок, который вырвался из его груди. Она подняла голову и увидела на его лице ту самую, редкую и такую дорогую для нее улыбку, которая заставляла его суровые глаза лучиться по-юношески.
В этом смехе было облегчение. Была благодарность. И было горькое понимание, что даже здесь, в аду, находятся крупицы человечности, за которые можно зацепиться, чтобы не упасть в бездну окончательно.
Он не сказал больше ничего. Просто притянул ее еще ближе, и они снова замолчали, глядя, как спускаются сумерки, окрашивая лес в лиловые и синие тона. В этой тишине, под его защищающей рукой, под звук его успокоенного сердца, Ева впервые за этот долгий день почувствовала не призрачную безопасность, а нечто настоящее. Хрупкое, как первый лед, но настоящее. И она знала, что он чувствует то же самое.