2.
Вечерняя трапеза в лагере напоминала не столько обед, сколько короткую передышку между боями. Столы, грубо сколоченные из неструганых досок, были расставлены в длинном, продуваемом всеми ветрами бараке, который с большой натяжкой называли столовой. Воздух был густым и тяжелым от запаха пустой баланды, дешевого табака и мужского пота.
Ева сидела, затерявшаяся в шумной компании, за одним столом с Бабаем и его ближайшими товарищами — Зайцем, Окунем, Маэстро, Принцем, Кучером и молчаливым Шкетом. Она чувствовала себя чуть более защищенной в этом кругу, но общая атмосфера давила. За соседним столом, склонившись головами, о чем-то оживленно, но тихо шептались Кот и Тяпа. Их сдержанные, но серьезные лица выделялись на фоне общего уставшего равнодушия.
— Эй, вы там, о чем толкуете? — повернулся к ним Окунь, с любопытством разглядывая приятелей.
— Секреты строите?
Его вопрос, заданный с обычным любопытством, привлек внимание нескольких пар глаз с соседних столов. Включая тех, чьи взгляды Ева инстинктивно старалась не ловить.
Тяпа, недолго думая, нашелся. Он нарочито громко, чтобы слышали все окружающие, буркнул, делая вид, что поправляет невидимые штаны:
— Штаны спадают, вот и толкуем, как подвязать.
Несколько человек флегматично хмыкнули. Бабай, до этого молча ковырявший ложкой в миске, поднял голову и, глядя прямо на Тяпу, с деланным безразличием бросил:
— А хавка-то знатная. Небось, из-за такой и штаны не жалко.
Это была странная, почти домашняя перепалка, отголосок той, другой жизни, где парни могли просто подшучивать друг над другом. Здесь, в этом аду, это звучало как код, как способ напомнить, что они еще люди.
— Отвали, Бабай, — отозвался Кот, но в его голосе не было злобы, лишь усталая усмешка.
— Со своей хавкой разберись.
— Понял, — коротко кивнул Бабай, и в его глазах мелькнула тень той самой, редкой улыбки, которую Ева видела у обрыва.
Девушка невольно улыбнулась сама, глядя на свою почти нетронутую порцию каши. Она двигала густую массу ложкой по кругу, не в силах заставить себя проглотить и кусок. Ком в горле стоял непроглатываемый.
— Ты почему не ешь? — тихо спросил Бабай, наклонившись к ней. Его беспокойство всегда было приглушенным, но от этого не менее острым.
— Не могу, — так же тихо ответила она.
— Аппетита нет.
Заяц, с упоением уплетавший свою порцию за обе щеки, услышав это, тут же оживился.
— А раз нет, так не держи у себя! Место занимает, а то еще остынет совсем — пропащее же добро!
Ева не сдержала короткого, сбивчивого смешка. В этой фразе не было злого умысла, лишь простая, почти животная логика выживания. Она молча подвинула свою тарелку на середину стола, в общее пространство, залитое лужицами разлитого чая и усеянное хлебными крошками.
Подобно стае голодных воробьев, мальчишки — Заяц, Окунь, Кучер — мгновенно набросились на добавку. Ложки звякали, кто-то спорил на повышенных тонах, кто первый протянул руку. Бабай, тем временем, не спеша доедал свою порцию и наблюдал за этой суетой, изредка покачивая головой и тихо посмеиваясь. В его взгляде читалась какая-то усталая нежность, будто он смотрел на ораву неугомонных младших братьев.
Когда трапеза подошла к концу, в столовой поднялся шум — охранники начали выводить первую группу, освобождая место для следующих смен. Поднялся и их стол. Ева, все еще чувствуя себя немного потерянной, потянулась за своей пустой миской, когда общий поток понес их к выходу.
В дверном проеме, где столкнулись две толпы — уходящих и приходящих, — она внезапно пересеклась со Студером. Тот стоял, прислонившись к косяку, и его колючий, полный ненависти взгляд сразу нашел ее. Когда она поравнялась с ним, он не сказал ни слова. Просто резко, с силой, толкнул ее плечом.
Ева, не ожидавшая подлости, не удержала равновесия и с тихим вскриком шлепнулась на грязный, залитый чем-то липким пол. Миска с грохотом покатилась в сторону.
В следующее же мгновение сильная рука подхватила ее под локоть. Бабай, будто предчувствуя неладное, был рядом. Он поднял ее, одним движением поставив на ноги, и тут же шагнул вперед, заслонив ее собой. Его лицо исказила знакомая ярость.
— Эй, ушастый урод! — крикнул он через шум толпы, и его голос, злой и резкий, заставил многих обернуться.
— Ты это что, споткнулся о собственную совесть, что ли?
Студер лишь усмехнулся в ответ, разворачиваясь и растворяясь в наступающей толпе, но семя конфликта было брошено. Бабай проводил его взглядом, полным обещания расплаты, а затем снова обернулся к Еве, проверяя, все ли с ней в порядке. Война за выживание продолжалась, и у нее появилось новое, очень личное измерение.
После отбоя лагерь погрузился в неестественную, зыбкую тишину, нарушаемую лишь далеким криком часового и храпом, доносящимся из соседних палаток. Им, новоприбывшим, выдали поношенные, пропахшие чужим потом спальники и скупо указали на брезентовые палатки, где предстояло провести первую ночь. Еве, против всех ожиданий, повезло — ее определили в ту же палатку, где разместились Бабай и все его товарищи. В этом тесном, насквозь пропитанном мужским запахом пространстве, она чувствовала себя не в безопасности — это слово здесь было кощунством, — но под защитой.
Палатка была похожа на большую, опрокинутую лодку, в которой вповалку, как селедки в бочке, лежали тела уставших за день парней. Воздух был густым и спертым, но Ева, зарывшись носом в жесткий воротник спальника и слыша рядом ровное, глубокое дыхание Бабая, впервые за долгие часы смогла расслабить сведенные страхом мышцы. Сон накатил на нее тяжелой, беспросветной волной.
Ее разбудил не звук, а его отсутствие. Чуткий, обостренный тоской и опасностью сон прервался, когда рядом смолкло одно из дыханий. Потом другое. Она приоткрыла глаза, не шевелясь, и в непроглядной, почти осязаемой тьме различила три темные фигуры, которые двигались с призрачной, выверенной осторожностью. Они не просто ворочались во сне — они собирались.
Сердце Евы забилось тревожно. Она медленно, чтобы не спугнуть их, приподнялась на локте, вглядываясь в очертания. Это были Принц, Шкет и Череп. Они, словно тени, скользили между разбросанными спальниками, на ходу застегивая те немногие вещи, что с них не сняли.
— Вы куда? — выдохнула она так тихо, что это был скорее шепот, рожденный самой темнотой.
Принц, уже почти у выхода, вздрогнул и резко обернулся. В слабом свете, пробивавшемся сквозь щели в брезенте, она увидела, как его глаза широко открылись от неожиданности.
— Ева, ты че, так пугаешь! — прошипел он, прижимая палец к губам. Помолчав пару секунд и оценив ситуацию, он махнул головой в сторону выхода.
— Мы склад идем грабить. Сидеть голодными — не наша история.
Ева лишь кивнула, не в силах что-либо сказать. Грабить склад. В лагере. Это было равно самоубийству, если поймают. Но в голосе Принца не было бравады, лишь простая, будничная решимость. Они не просили одобрения и не ждали участия. Они просто делали то, что должны, чтобы выжить.
Ребята, не говоря больше ни слова, бесшумно, один за другим, выскользнули наружу, отдернув и тут же опустив полог палатки. Снаружи на секунду донесся шорох шагов по траве, а затем все снова смолкло.
Тишина, теперь уже по-настоящему глубокая, снова заполнила палатку. Но Ева уже не могла уснуть. Ее взгляд, привыкший к мраку, сам собой нашел в нем знакомые черты. Бабай. Он спал на спине, отвернувшись от того места, где только что были его друзья. Его лицо, днем всегда собранное в суровую маску, сейчас было размягчено и беззащитно. Темные ресницы лежали на смуглых щеках, а губы, обычно плотно сжатые, были чуть приоткрыты в детском, доверчивом полушепоте. Он хранил ее покой, даже погруженный в сон.
Что-то теплое и щемящее сжало ей горло. Не думая, повинуясь внезапному, нежному порыву, она осторожно выбралась из своего спальника, опустилась на колени рядом с ним и, затаив дыхание, склонилась над его лицом. Ее длинные волосы шелковой занавесью упали ему на грудь. Она коснулась губами его лба — сухого, горячего, чуть соленого на вкус. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, как прикосновение мотылька, поцелуй-оберег, в который она вложила всю свою тревогу, благодарность и эту новую, страшную и всепоглощающую нежность.
Он не проснулся, лишь глубже вздохнул, будто почувствовав ее прикосновение даже в самых глубинах своего изможденного сна.
Ева так же бесшумно вернулась в свой спальник, унося с собой его образ — спокойный и беззащитный. Теперь тревога за него смешалась с тревогой за троих, растворившихся в ночи. Но несмотря на страх, нависший над ней тяжелым покрывалом, на губах у нее застыла чуть заметная, дрожащая улыбка. Она снова закрыла глаза, и на этот раз сон пришел быстрее, унося ее в мир, где не было лагеря, не было войны, а был только он и тихий шепот листвы над головой.