3.
Утро в лагере началось с резкого свистка дежурного и грубых окриков. После скудного завтрака, больше похожего на подачку, всех снова построили для очередного, на этот раз выборочного, медосмотра. Санчасть, та самая, где вчера Ева пережила один из самых унизительных моментов своей жизни, снова открыла свои двери. На этот раз осматривали в основном руки — смотрели на устойчивость, мышечный тонус, отсутствие кожных заболеваний. Все прошло на удивление быстро и формально.
— Все здоровы, — объявил уставший фельдшер, делая отметку в журнале.
Ева, стоя в строю, украдкой окинула взглядом палатки. Троих — Принца, Черепа и Шкета — не было видно. Она догадывалась, где они находятся и что с ними происходит. Вчерашний ночной набег на склад, судя по всему, увенчался успехом, но цена оказалась высока. Скорее всего, они наелись всего подряд — старого сала, испорченной тушенки, сырой крупы — и теперь их организмы, истощенные долгой дорогой и лагерной пищей, устроили бунт.
Вскоре ее догадки полностью оправдались. Неподалеку, на открытом склоне оврага, заросшего бурьяном, сидели три фигуры с голыми по пояс задами. Принц, Череп и Шкет, бледные и осунувшиеся, сидели прямо на земле, не в силах отойти далеко от лагеря, и справляли нужду. Картина была одновременно и отвратительной, и до неприличия комичной.
— Смотри-ка, «ночные диверсанты» на заслуженном отдыхе! — крикнул кто-то из строя.
— Целая выставка достижений народного хозяйства! — подхватил другой.
По плацу прокатилась волна смеха. Даже некоторые инструкторы, стараясь сохранять суровость, прятали ухмылки. Унижение троих друзей стало для всех остальных поводом сбросить нервное напряжение.
Один из инструкторов, коренастый мужчина с лицом, изъеденным оспой, подошел к Антону, старшему по лагерю.
— Ну что, будем вниз спускать? — кивнул он в сторону страдальцев. «Спустить вниз» — означало отправить в карцер, а то и хуже.
Антон, невозмутимо наблюдавший за происходящим, хмыкнул:
— Сначала откормим, потом посмотрим. Пусть силы набираются. Пока живы — и хорошо.
Ева, стоявшая рядом с Бабаем, смотрела на это зрелище без тени улыбки. Ее лицо было серьезным, а в глазах плескалось негодование.
—
Нашли над чем смеяться, — тихо, но отчетливо проговорила она, складывая руки на груди в защитном жесте.
— Вчера все радовались их добыче, а сегодня над их бедой ржете. Удобно.
Бабай, услышав это, лишь молча тронул ее локоть, словно говоря: «Не стоит. Их не переубедишь».
Вскоре смех поутих, уступив место рутинной жестокости тренировок. Ребят погнали на плац. Кому-то достались изнурительные пробежки с полной выкладкой, кому-то — отжимания до посинения в грязи. Другие по очереди пытались забраться по толстому, обвислему канату, а третьи, сидя на колоде, под присмотром инструктора по кличке Жора, разбирали и собирали старые, затрепанные винтовки.
Многие, как Бабай или Кот, показывали неплохие результаты. Их тела, хоть и истощенные, помнили деревенскую работу или уличные драки. Но многим не везло. Ярче всех выделялся Тяпа. Невысокий и щуплый, он висел на канате, как беспомощный грузик, безуспешно пытаясь подтянуться и зацепиться ногами. С каждой попыткой он лишь безнадежно скользил вниз.
— Давай, червяк! Шевелись! — орал на него Жора, человек с багровым лицом и шеей бойцовского быка.
— Да я ж щипач! — отчаянно оправдывался Тяпа, уже совсем выбившись из сил.
— Я не для этого! Я карманы щипать могу, а не по канатам лазить!
— Мне плевать, кем ты был! — рявкнул Жора, подходя к нему вплотную.
— Здесь ты пушечное мясо, понял? Мясо!
В ярости инструктор схватил Тяпу за шиворот и с силой приподнял, чтобы поставить на ноги. Но Тяпа, вместо того чтобы выругаться или испугаться, вдруг закричал:
— Стой! Стой!
Жора, ошарашенный, разжал пальцы.
— Ну, что еще?
Тяпа, отдышавшись, сунул руку в карман своих рваных штанов и с торжествующим видом протянул инструктору свой кошелек-ксивоту.
Жора машинально взял его, и на его лице сначала отразилось недоумение, а потом медленное, растекающееся понимание. Пока он орал и унижал парня, этот самый парень, вися на канате, обчистил его карман. Инструктор заглянул внутрь — кошелек был пуст. Содержимое, видимо, уже надежно спрятано.
Лицо Жоры побагровело. Он швырнул кошелек в грязь и, глядя на ухмыляющегося Тяпу, на всю округу проревел одно-единственное слово, которое лучше всего описывало всех и вся в этом месте:
— Сволочи!
После изматывающего дня, наполненного грязью, потом и унижениями, короткий перерыв на курилке казался немыслимой роскошью. Вечерний воздух, еще хранящий дневное тепло, был густым и тягучим от дыма дешевых папирос. Почти все ребята, за исключением Тяпы, Зайца и Евы, затягивались едким дымком, пытаясь им заглушить усталость и горечь.
В углу, прислонившись к бревну, Маэстро, самый тихий из их компании, перебирал струны старой, потрепанной гитары. Никакой знакомой мелодии не получалось, лишь отрывистый, блуждающий перебор, но и он в этой атмосфере казался пронзительной музыкой — напоминанием о другой, нормальной жизни, где были песни, а не окрики, и музыка, а не лязг оружия.
Ева сидела на грубом, отсыревшем пне, прижавшись к Бабаю. Она снова положила голову ему на плечо, уткнувшись щекой в жесткую ткань его куртки. Закрыв глаза, она слушала. Сквозь шершавую материю доносился ровный, мощный стук его сердца. Этот ритм стал для нее саундтреком к единственным минутам покоя. Он был якорем в бушующем морем лагерного хаоса, доказательством, что что-то настоящее и незыблемое все еще существует. Она любила этим заниматься — просто слушать его сердце. В эти мгновения ей было спокойнее.
— Точняк, Ева! — внезапно раздался голос Черепа.
Массивный парень, сидевший неподалеку, начал шарить в глубине кармана своей заношенной куртки. Его движения были неуклюжими, но настойчивыми. Наконец, он извлек оттуда и торжественно протянул девушке небольшое, но наливное красное яблоко. Кожура блестела в угасающем свете, словно драгоценный рубин.
Ева на мгновение замерла, глядя на плод то ли с недоверием, то ли с благоговением.
— Это... мне? — растерянно спросила она.
— Ну а кому же ещё! — фыркнул Череп, и в его обычно суровых глазах мелькнула редкая, смущенная искорка.
— Бабай сказал, что ты почти ничего не ешь. Вот мы и прихватили на складе, среди прочего, пару яблок. Держи.
Девушка взяла яблоко. Его прохладная, гладкая поверхность казалась нереальной в этом мире грязи и грубости. Она не могла сдержать дрожащую, но самую искреннюю улыбку.
— Спасибо, — прошептала она и откусила маленький кусочек.
Кисло-сладкий сок наполнил рот, и это был не просто вкус еды. Это был вкус заботы. Вкус того, что о ней помнят. О ней, которую все здесь, кроме этой горстки парней, считали вещью или обузой.
Она медленно ела яблоко, растягивая наслаждение, в то время как небо на западе постепенно окрашивалось в лиловые и багровые тона. Сумерки сгущались, и компания потихоньку начала расходиться — кто в палатки, кто по своим неотложным, теневым делам. Маэстро смолк, спрятав гитару. Один за другим гаснули огоньки папирос.
Последними на курилке остались Ева и Бабай. Давление дня спало, оставив после себя тихую, щемящую усталость. В наступившей тишине, под аккомпанемент первых ночных сверчков, Ева набралась смелости и задала вопрос, который жгл ее изнутри с самой первой минуты здесь.
— Бабай... — начала она, не поднимая головы с его плеча.
— Для чего мы здесь? По-настоящему.
Он не ответил сразу. Лишь крепче обнял ее, притянув к себе, и опустил губы в ее волосы, оставив на макушке долгий, безмолвный поцелуй. Затем, выдохнув струю горького воздуха, проговорил слова, которые резали слух своей обнаженной, беспощадной правдой.
— Это диверсионная школа, Ева. Мы... малолетки. Бандиты. Убийцы. Сироты. У нас нет родителей, а это что значит? — он сделал паузу, давая ей осознать.
— Это значит, что о нас некому заботиться. Некому переживать. И уж тем более — некому любить. Мы — расходный материал. Сволочи, которых отправят на верную смерть. Потому что нас никто не будет искать. Никто не спросит.
Ева невольно сжалась, как от удара. Ее тело съежилось, пытаясь спрятаться от жестокости этих слов. Она не поняла, что заставило ее содрогнуться сильнее — леденящая душу правда, оброненная Бабаем, или внезапный порыв холодного ночного ветра, который рванул с оврага, заставляя брезент палаток трепетать и хлопать, словно крылья гигантской, напуганной птицы.
Они так и сидели, прижавшись друг к другу, два одиноких островка в наступающей тьме, пытаясь согреться дыханием и общим горем.
Вдруг из темноты возникла высокая, сутулая фигура. Это был дядя Паша, помощник Антона, мужчина с вечно усталым лицом и голосом, в котором не осталось ни капли тепла.
— Ну всё, голубки, — прокричал он сиплым, не терпящим возражений голосом.
— Хватит ворковать. Быстро по палаткам, спать! Отбой был полчаса назад!
Ребята молча поднялись. Бабай, держа Еву за руку, потянул ее за собой в сторону их палатки. Внутри царила привычная теснота и запах спящих тел. Они молча разошлись по своим спальникам. Бабай, вымотанный до предела, почти мгновенно провалился в тяжелый, бездонный сон, его дыхание стало ровным и глубоким.
Но Ева не могла уснуть. Она лежала на спине, уставившись в темный брезентовый потолок, сквозь который кое-где пробивались одинокие звезды. Слова Бабая эхом отдавались в ее голове, складываясь в жуткую, неоспоримую истину. «Сволочи... Верная смерть... Никто не будет искать...» Она повернулась на бок, глядя на спящее лицо Бабая, на котором в бесчувственном сне не осталось и следа от дневной суровости. Он был просто мальчишкой. Таким же, как и все они. И их будущее, их завтра, было лишь пустым, черным провалом. Слезы, горячие и горькие, медленно поползли по ее вискам и впитались в грубый, пахнущий дымом и землей материал спальника. Она смотрела в темноту и не видела в ней никакого просвета.