4.
Следующий день навис над лагерем тяжелым, свинцовым покрывалом. После утренней проверки и отвратительной жижи, именуемой завтраком, в воздухе почувствовалось новое напряжение — не то, что рождалось от страха перед тренировками, а более глубокое, выстраданное. Оно витало вокруг четверых: Бабая, Кота, Тяпы и Евы. Они не сговаривались, но их потянуло друг к другу, в самый дальний угол плаца, где высокий бурьян скрывал их от посторонних глаз. Их лица были серьезны, а разговор велся вполголоса, словно они боялись, что сам ветер донесет их слова до ушей охранников.
Идея родилась сама собой, вызревая в тишине ночи, в общем страхе и в понимании безысходности. Они начали думать о побеге.
Первым, как всегда, нарушил молчание Кот. Его практичный, лишенный иллюзий ум уже искал конкретные решения.
— Слушайте, — начал он, чертя палкой на земле нечто, отдаленно напоминающее горный хребет.
— Мне кажется, нужно научиться лазить. Как эти альпинисты. Вот смотрите — справа от оврага скала почти отвесная, никто там посты не ставит, считают, что она непроходима. Но если нам забраться наверх... мы будем уже за периметром. Потом, если что, сбежать.
— А если кто-то из нас упадёт и разобьется? — тут же, не давая ему договорить, встряла Ева. Ее голос звучал тревожно и немного срывался.
— Ты подумал об этом? Высота там огромная! Один неверный шаг, камень под ногой подломится... и всё.
Кот скептически хмыкнул, его лицо оставалось невозмутимым.
— Оскал, но будь что будет. Риск — дело благородное. Сидеть тут и ждать, пока нас на убой поведут — не вариант.
— Нет, так нельзя! — возразила Ева, и в ее глазах вспыхнул огонек отчаяния.
— Нужно придумать хороший план, чтобы все были живы и целы! Все! Понимаете?
Она обвела взглядом их лица, ища поддержки, но увидела лишь привычную к смерти решимость. Для них гибель одного ради спасения остальных была не трагедией, а суровой арифметикой выживания.
Бабай, до этого молча слушавший, тяжело вздохнул. Он понимал и холодный расчет Кота, и панический страх Евы.
— Может быть, потом, во время задания, сбежать? — предложил он свой вариант.
— Когда нас куда-то поведут. В поле, в лес. Там больше простора, можно попробовать раствориться.
— А если кого-то из нас подстрелят? — снова, почти машинально, выпалила Ева.
Ее воображение уже рисовало кровавые картины: грохот выстрелов, падающие тела, крики боли.
— Конвоиры ведь не станут церемониться. Они будут стрелять на поражение.
— Да что ты всё «если» да «если»! — не выдержал Тяпа, обычно веселый и бесшабашный.
Сейчас он был серьезен, и его слова прозвучали с неожиданной для него суровостью.
— Вот ты не думай о плохом, и его не будет! Я всегда так делаю.
— Я так не могу, — тихо, почти шепотом, ответила Ева. Она обхватила себя руками, будто пытаясь согреться, хотя день был теплым.
— Это всё... это всё слишком серьёзно. И очень меня пугает. Каждый ваш вариант — это игра со смертью. Я... я не хочу, чтобы кто-то из вас погиб из-за этого.
Ее голос дрогнул, и она опустила голову, чтобы они не увидели навернувшихся слез. В этот момент к ней подошел Бабай. Он не сказал ни слова, просто крепко, по-мужски, приобнял ее, прижав к своей груди. Она почувствовала под щекой жесткую ткань его куртки и знакомый, надежный стук сердца.
— Успокойся, Ева, — его голос прозвучал прямо над ее ухом, низкий и удивительно мягкий.
— Всё будет нормально. Я тебе обещаю.
Она попыталась что-то возразить, но он не дал.
— Я защищу тебя. В любой момент. В любом месте. Я всегда буду рядом с тобой. Никто не упадет. Никто не будет подстрелен. Мы сделаем это вместе. Все.
Это была не просто утешительная ложь. В его словах была такая непоколебимая уверенность, такая сила, что ей волей-неволей пришлось в это поверить. Ева глубоко вздохнула, смахивая с ресниц предательскую влагу, и слабо улыбнулась ему в ответ. Этот миг был их маленьким, хрупким островком посреди бушующего океана страха.
Вскоре начались вечерние процедуры, и компания вынуждена была разойтись, чтобы не привлекать лишнего внимания. Тренировки, ужин, отбой — все покатилось по накатанной колее. Но когда последние огни в палатках погасли и лагерь погрузился в тревожный сон, Ева снова оказалась на том же склоне, у края оврага.
Она сидела на холодной земле, поджав колени, и смотрела вдаль, туда, где темный силуэт леса сливался с ночным небом. В голове у нее снова и снова прокручивались варианты побега, слова Бабая, испуганные возражения и суровая решимость товарищей. Она размышляла о том, что будет завтра. О новой порции унижений, изматывающих тренировок, голода и страха.
А потом в ее сознание закралась самая страшная, леденящая душу мысль. Она была тихой, как шепот, и оттого еще ужаснее.
А что, если завтра уже не будет?
Что если их побег раскроют сегодня ночью? Что если завтрашнее задание окажется тем самым, последним? Что если пуля, болезнь, голод или простая случайность поставят точку в ее короткой жизни? Она представила, как солнце взойдет над пустыми койками, над плацем, где ее больше не будет, а мир — этот жестокий, несправедливый мир — даже не дрогнет. Он будет жить дальше, как ни в чем не бывало.
От этой мысли стало так холодно и одиноко, что она обхватила колени еще крепче. Она смотрела на звезды, такие далекие и безразличные, и впервые за долгое время позволила себе тихо, безнадежно поплакать. Не от боли, не от обиды, а от осознания собственной хрупкости и чудовищной неопределенности, в которой они все находились. Завтра было не обещанием, а угрозой. И единственной ниточкой, связывающей ее с жизнью, оставалось теплое, твердое обещание, данное ей сегодня: «Я всегда буду рядом с тобой». Пока это обещание было живо, пока он был рядом, завтра — каким бы страшным оно ни было — все-таки наступало.
Девушка сидела, уткнувшись подбородком в колени, и не сразу услышала осторожные шаги позади себя. Подумала — показалось, ветер шуршит сухой травой. Но шаги приблизились, и кто-то тихо окликнул ее:
— Ева?
Она обернулась и в скупом свете луны узнала Тяпу. Он стоял, засунув руки в карманы своих вечно мешковатых штанов, и смотрел на нее с обычным своим, немного простодушным беспокойством.
— Ты чего не спишь? — спросил он, подходя ближе и присаживаясь рядом на корточки.
— Мне не спится, — честно ответила Ева, снова глядя в темноту леса.
— Я всё думаю...
— Опять о плохом? — перебил он, но в его голосе не было упрека, лишь понимание.
— Ну, просто... понимаешь, я не могу себя не накручивать, — тихо призналась она, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются предательские слезы.
— В голову лезут всякие ужасы.
Тяпа тяжело вздохнул, и его тень на земле качнулась.
— Я тебя понимаю, Ева. Очень понимаю. Но сейчас не стоит. Мы, конечно, в тяжелую ситуацию попали, да... но я уверен — выберемся. Мы не из таких передряг выбирались.
В его голосе звучала такая непоколебимая, почти глупая уверенность, что Еве на мгновение стало легче. Он говорил так, будто они просто заблудились в знакомом лесу, а не были заперты в диверсионном лагере.
— А ты что не спишь? — спросила она, чтобы перевести тему.
Тяпа фыркнул и почесал затылок.
— Да мне не спится. Один храпит, как забойный молоток, другой пердит, будто мотор заводит. Соревнуются, сволочи. В такой какофонии не заснешь.
Ева не сдержала короткого, сбивчивого смешка. Его грубоватый, но такой житейский ответ вернул ее к реальности, которая состояла не только из страха и мыслей о побеге, но и из бытовых, почти домашних мелочей. Это было так нелепо и так нормально одновременно.
— Давай, Ева, иди спать, — мягко, но настойчиво сказал Тяпа, поднимаясь.
— А то Бабай опять будет переживать, что ты не высыпаешься.
— Да я высплюсь, не переживай, — отмахнулась она.
— Я-то не переживаю, — тут же парировал Тяпа.
— Это Бабай. И опять же, говорю, переживает. Пойдем, а?
Девушка кивнула и поднялась с земли, отряхивая холодную землю с колен. Она чувствовала себя немного успокоенной. Этот нелепый разговор стал для нее своего рода якорем.
— Спокойной ночи, Тяпа, — сказала она, уже направляясь к темному силуэту палатки.
— Спокойной, Ева, — донеслось ей вслед.
Она осторожно раздвинула полог и прокралась внутрь. Воздух был густым и спертым, пахший дымом, потом и мужскими телами. Кто-то действительно храпел, кто-то бормотал во сне. Она на цыпочках прошла к своему спальнику и бесшумно устроилась в нем.
Перед тем как закрыть глаза, она в последний раз взглянула в сторону Бабая. Он спал на боку, повернувшись к ней лицом. Его губы, обычно плотно сжатые в тугую ниточку, были сейчас расслаблены, и на них застыло почти что улыбка. В полумраке, в этом приюте отчаяния, его лицо казалось удивительно спокойным и беззащитным.
Ева улыбнулась в ответ этому сонному спокойствию, почувствовав, как последние тревоги потихоньку отпускают ее. Потянувшись, она устроилась поудобнее, закрыла глаза и вскоре погрузилась в тяжелый, но глубокий сон, уносящий ее далеко от этого страшного места.