5.
Время в диверсионной школе обладало странным, искаженным свойством. Оно тянулось мучительно медленно в ожидании побоев, голода или ночных тревог, но при этом недели и месяцы пролетали незаметно, как один долгий, кошмарный день. Незаметно пролетели три месяца.
Эти три месяца были не просто временем — они были календарем потерь. Каждый день, каждый новый рубеж отмечался свежей могилой или просто пустым местом в строю, на которое вскоре вставал новый, испуганный или озлобленный мальчишка.
Череп, молчаливый, который когда-то поделился с Евой яблоком, не выдержал. Его попытка побега была отчаянной и плохо продуманной — он просто решил перемахнуть через забор в глухую ночь. Немецкие часовые, дежурившие на вышках, заметили его еще на подходе. Не было ни окриков, ни предупредительных выстрелов. Только короткая, сухая очередь из автомата. Утром его тело, завернутое в грязный брезент, вынесли за пределы лагеря на тележке. Ева видела это из щели в палатке и целый день потом молчала, а Бабай, стиснув зубы, до крови сжимал кулаки, глядя в одну точку.
Потом была история с Матаней. Высокий, худой парень с горящими глазами, он слыл отчаянным сорвиголовой. Однажды, во время тренировки на скалодроме — грубой каменной скале с канатами, — он бросил вызов Коту.
— Эй, Кот! Спорим, кто быстрее на верх залезет? Без страховки!
Кот, человек практичный и не склонный к браваде, лишь презрительно хмыкнул:
— Дурак. Спорить надо о том, кто дольше проживет, а не о том, кто быстрее сдохнет.
Но Матане нужна была не победа, а признание. Он решил доказать всем, что он лучший. Не пройдя и метра, его нога сорвалась с зацепки. Он не успел даже вскрикнуть. Только глухой, страшный удар оземь, от которого содрогнулась Ева. Они подбежали к нему, но было уже поздно. Его шея была сломана, а в широко открытых глазах застыло лишь удивление. Ева после этого долго не могла смотреть на канаты, и во сне ей постоянно снился звук падения.
Были и другие случаи. Глупые, страшные, нелепые. Кто-то из новеньких, желая похвастаться бесстрашием перед инструктором, на спор приставил к своему виску трофейный пистолет со словами: «Да он же простреленный, он не выстрелит!» — и нажал на курок. Оружие, оказывается, было в полном порядке. Мозги и кости черепа разлетелись по стене барака. Уборщицы потом полдня отскребали их тряпками.
Каждая такая смерть оставляла в душе Евы глубокий, незаживающий шрам. Она, которая еще три месяца назад была просто влюбленной девочкой, искавшей своего парня по улицам городка, теперь жила в окружении смерти. Она видела, как жизнь превращается в ничто за секунду, по глупости, по воле случая, по приказу. Надежда на то, что она выйдет отсюда живой, таяла с каждым днем, как весенний снег. Она уже почти перестала верить в «потом», в «будущее». Существовало только «сейчас» — и оно было хрупким и страшным.
Единственным светом, единственной опорой в этом погружающемся во тьму мире оставался Бабай. Он был рядом всегда. Когда она не могла уснуть, он тихо рассказывал ей какие-то глупые истории из своего детства, которых, кажется, и не было вовсе — он их выдумывал на ходу, лишь бы отвлечь ее. Когда ее трясло после очередного увиденного ужаса, он просто молча держал ее, крепко обняв, своим теплом и силой пытаясь выгнать холод из ее души. Он давал обещания, которые в этих стенах звучали как сказки.
«Посмотри на меня, Ева. Мы выберемся. Обязательно. Ты только держись. Я тебя отведу в то кафе в городе, помнишь, мы про него говорили? С белыми скатертями. И мы будем пить горячий чай, а за окном будет идти снег. И никакой войны. Никакого лагеря».
Она кивала, прижималась к нему, и ей на мгновение становилось легче. Он говорил это с такой уверенностью, что казалось, он действительно способен силой своей воли изменить реальность. Она успокаивалась. Но это был поверхностный покой. В глубине души, в самых потаенных уголках, куда даже его любовь не всегда могла добраться, копилась тяжесть. Дурные мысли, как черви, заползали в разум, когда она оставалась одна. «А что, если следующий — он? А если в следующий раз очередь из автомата прошьет не Черепа, а его? А если сорвется он?» Эти мысли сводили ее с ума, но выговорить их ему она не могла — боялась сглазить, боялась увидеть в его глазах тень тех же страхов.
Но хуже всего, невыносимее всего ей стало, когда их повезли на учения по прыжкам с парашютом.
Это была целая операция. Их погрузили в крытые грузовики и повезли куда-то за пределы лагеря, на заброшенный, как оказалось, небольшой военный аэродром. Сама поездка вызвала необычный подъем. Все, даже самые угрюмые, оживились. Это же не бег по грязи и не разборка винтовки! Это — небо! Свобода, пусть и иллюзорная, щекотала нервы. В кузове смеялись, перекрикивались, шутили. Даже Ева, глядя на ожившее лицо Бабая, позволила себе слабую улыбку. Может, и правда, что-то новое, не такое страшное?
По прибытии инструкторы — уже другие, не лагерные, а военные летчики — построили их и стали объяснять азы. Как держаться, как группироваться, за какую кольцку дергать и когда. Все слушали с непривычной серьезностью. Потом каждому выдали тяжелый, неуклюжий рюкзак с куполом парашюта. Вес его давил на плечи, но это был приятный, «настоящий» вес, вес дела.
Сформировали первую команду для прыжка. В нее попали самые проверенные, казалось бы, ребята: Бабай, Заяц, Кот, Тяпа, Маэстро, Студер... и Ева. Когда ее имя назвали, все невольно переглянулись. Она была единственной девушкой, и ее хрупкая фигура с огромным рюкзаком за спиной выглядела особенно нелепо и трогательно на фоне парней. Было ясно как день — лишняя здесь она. Но приказы не обсуждались.
Их погрузили в трясущийся, продуваемый всеми ветрами самолет — допотопный биплан, который, казалось, держался в воздухе только по привычке. Мотор ревел так, что заглушал все мысли. Ева сидела, вцепившись в сиденье, и чувствовала, как ее сердце колотится где-то в горле. Бабай, сидевший рядом, поймал ее взгляд и крикнул что-то, но слов не было слышно. Он просто улыбнулся ей своей редкой, ободряющей улыбкой и сжал ее руку. Этот жест значил больше тысячи слов.
Лязгнула дверь. В проеме возникла фигура инструктора и засвистел ветер. Подошла очередь. Первым, по жребию или по воле инструктора, вызвался Заяц. Он, бледный, но с озорной искрой в глазах, подошел к краю, получил шлепок по плечу — и исчез в проеме. Все бросились к иллюминаторам. Через несколько секунд над его фигуркой распустился белый купол. Раздались одобрительные крики.
Потом прыгнул Кот — собранно, без эмоций. Его парашют раскрылся четко. Затем Тяпа, крича что-то нечленораздельное от восторга и страха. Купол раскрылся. Маэстро молча перекрестился и шагнул в никуда. Студер, с презрительной усмешкой, будто делал всем одолжение. Парашюты работали исправно.
И вот очередь Бабая. Он обернулся к Еве, посмотрел на нее долгим, серьезным взглядом, в котором было все: и любовь, и обещание, и просьба быть сильной. Потом кивнул и, не колеблясь, шагнул в пустоту.
Ева прильнула к холодному стеклу иллюминатора. Сердце ее замерло. Секунда, другая... и там, внизу, рядом с другими куполами, распустился еще один, белый и ровный. Она выдохнула, закрыв глаза от облегчения. Он в безопасности.
В самолете остались она и инструктор. Он посмотрел на нее, оценивающе кивнул.
— Твоя очередь, девочка. Не бойся, техника проверенная. Считай до трех и дергай кольцо. Рывок будет сильный, готовься.
Ева подошла к зияющему проему. Внизу под ней плыла зеленая земля, испещренная квадратами полей, а маленькие белые точки парашютов медленно опускались на одну из них. Ветер хлестал ее по лицу, рвал волосы. Страх сковал все тело. Но отступать было некуда. Она сделала шаг.
Неожиданный, страшный удар воздуха, закручивающее падение, свист в ушах... И затем — долгожданный, резкий рывок за лямки, от которого все внутри перевернулось. Купол! Он раскрылся! Она повисла в тишине, нарушаемой лишь шелестом ткани и далекими криками товарищей внизу. Это было невероятно. Страх сменился восторгом. Она летела! Она была жива!
Она попыталась сориентироваться, найти взглядом Бабая среди других парашютистов. И нашла. Он уже почти приземлился, его купол сложился на земле. Рядом приземлился Кот, чуть поодаль — Тяпа. Все были целы. Все!
И тут ее взгляд скользнул чуть в сторону. Там, метрах в трехстах, еще один купол медленно снижался. Но что-то было не так. Он был... слишком мал. И снижался он не плавно, а стремительно, почти камнем. Это был не основной купол, а запасной. А значит, основной не раскрылся.
Она вгляделась, пытаясь разглядеть, кто там. Форма, поза... Сердце ее бешено заколотилось, а в ушах зазвенела тишина, еще страшнее рева мотора. Это был Маэстро. Он отчаянно дергал за кольцо запасного парашюта, но тот лишь частично наполнился воздухом, затрепыхался и не смог как следует раскрыться. Фигура в комбинезоне беспомощно крутилась в воздухе, становясь все больше, все четче.
Она не хотела смотреть, но не могла отвести глаз. Это было как в страшном, замедленном сне. Все произошло за какие-то секунды. Стремительное падение, и затем — глухой, давящий звук удара, донесшийся даже сюда, с высоты. Белая фигура на зеленом поле перестала двигаться. Купол запасного парашюта, так и не раскрывшись до конца, лег рядом, как саван.
Ева зависла в небе, и весь восторг, все облегчение моментально испарились, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Внизу, у того места, уже сбегались фигурки инструкторов и ребят. Бабай, уже освободившийся от подвесной системы, бежал туда одним из первых. Но она уже знала. Знала, что бежать некуда и незачем.
Она медленно, на автопилоте, управляя стропами, повела свой купол к месту приземления, стараясь сеть подальше от того места. Когда ее ноги коснулись земли и она грубо рухнула на бок, ее не интересовали ушибы. Она сидела в траве, тупо глядя перед собой, а внутри был только один звук — тот самый, немой звук удара о землю, который навсегда впечатался в ее память. Очередная смерть. Глупая, случайная, нелепая. И от этого еще страшнее.
И когда Бабай, бледный, с трясущимися руками, подбежал к ней, схватил за плечи и стал говорить что-то — «Ева, ты в порядке? Дыши, смотри на меня!» — она не сразу смогла на него сфокусироваться. Она смотрела сквозь него, и в ее глазах отражалось не небо, с которого она только что спустилась, а та самая зеленая трава, теперь навсегда окрашенная в цвет смерти. Обещания о светлом будущем, о кафе со снегом за окном, в этот миг казались не просто сказкой, а жестокой, циничной насмешкой. Выбраться отсюда живым? Теперь она верила в это еще меньше.