6.
С того страшного момента на аэродроме прошла неделя. Семь дней, которые не принесли ни забвения, ни облегчения. Они лишь вдавили случившееся глубже, превратив свежий шок в хроническую, ноющую боль. Лагерь жил своей обычной жизнью: утренняя поверка, брань инструкторов, изматывающие тренировки, скудная похлебка. Но в воздухе висело новое напряжение — липкое и ядовитое. Все знали, что смерть Маэстро не была несчастным случаем. В этом месте несчастные случаи были слишком удобными.
Официальное расследование провели быстро и буднично. Инструктор, осматривая остатки парашюта, нашел то, что искал. Кто-то загнул шпильки в замке основного купола. Не все, а несколько, ровно столько, чтобы система казалась исправной при поверхностной проверке, но в критический момент дала сбой. Это была не поломка. Это была тонкая, хитрая работа. Диверсия.
Когда об этом объявили на общем построении, тишина стала гулкой, как перед грозой. Тяпа, стоявший в строю, вдруг побледнел не по-детски. Его глаза, обычно бегающие и озорные, застыли, уставившись в одну точку — в затылок Студера, который стоял на два ряда впереди, вытянувшись по стойке «смирно» с каменным лицом.
— Сука... — прошипел Тяпа так, что услышали соседи.
— Это он. Это точно он.
В его голове, как в калейдоскопе, сложились все кусочки. Студер. Его вечные угрозы, его мелочная, копящаяся злоба ко всем, кто был сильнее или чище. Долг, который он считал, что ему должны. Маэстро как-то публично осадил его за похабщину в адрес Евы. Студер тогда слюну сцедил и сказал: «Запомнишь ты меня, музыкант». Все думали — пустая бравада.
Оказалось, нет.
Безудержная, слепая ярость захлестнула Тяпу с головой. Он не думал ни о последствиях, ни о том, что происходит вокруг. Он видел только спину убийцы. В этот момент рядом, у Антона Вячеславовича, стоял один из охранников, молодой парень, рассеянно поглядывающий по сторонам. Кобура его пистолета была расстегнута.
Тяпа не помнил, как двинулся. Он сделал два быстрых шага из строя, рванулся к охраннику, и его рука, натренированная на карманные кражи, молниеносно нырнула в кобуру. Холодная рукоятка ТТ оказалась в его ладони. Он выхватил оружие, взвел курок с сухим щелчком, который прозвучал громче выстрела, и направил ствол на Студера.
— Тварь! — закричал он, и голос его сорвался на визг.
— За Маэстро!
Все произошло за секунды. Строй ахнул и дрогнул. Охранник ошарашенно хлопал по пустой кобуре. Студер обернулся, и на его лице впервые за все время мелькнул не цинизм, а настоящий, животный страх.
Но выстрела не последовало. Сильная, цепкая рука сзади впилась Тяпе в запястье, резко дернула вверх. Взведенный курок сорвался, но ствол был направлен в небо. Глухой хлопок выстрела ушел в низкие облака.
Это был Кот. Он действовал молча, стремительно и без эмоций. Он вывернул Тяпе руку, вырвал пистолет и швырнул его на землю, после чего резко пригнул взбешенного парня к земле, наступив коленом ему на спину.
— Успокойся, дурак! — прошипел он ему в ухо.
— Ты ему поможешь! Ты всем нам яму роешь!
Началась суматоха. Охранники свалили Тяпу и Кота в кучу, Антон Вячеславович что-то кричал, строя разваливался. Студера схватили и поволокли к административному бараку. Стало ясно — если шпильки загнул он, то признание выбьют быстро. В этом лагере умели задавать вопросы.
И выбили. К вечеру все уже знали. Студер таким образом «устранил свой долг». Студер должен был ему за проигранную в карты спичку. Не отдал. «Надо было учиться отдавать долги,но это не для меня», — якобы сказал Студер на допросе.
Приговор Антона Вячеславовича был коротким и страшным в своей простоте. Он огласил его на вечерней поверке, стоя перед всеми, как каменный идол.
— За саботаж и убийство — смерть. За попытку самосуда — смерть. Двоих закопать. Вот только одного — умершего. А второго — заживо. Чтобы все запомнили. Порядок есть порядок.
Тишина после этих слов была мертвой. Даже ветер стих. «Умершего» — это означало Маэстро, тело которого так и не отдали земле, а где-то хранили в сарае. «Второго» — это был Студер.
Приговор привели в исполнение сразу, на глазах у всех, за забором лагеря, на пустыре, который уже стал неофициальным кладбищем. Не было ни церемонии, ни последних слов. Маэстро, завернутого в брезент, просто сбросили в яму и быстро закидали землей. Со Студером было иначе. Его, с завязанными руками и ногами, но еще живого, еще дышащего, еще смотрящего на всех безумными, полными ужаса глазами, поставили на колени на дно второй ямы. Потом начали закидывать землей. Сначала ему по щиколотки, потом по колени, по пояс... Он сначала молчал, потом закричал. Не слова, а просто дикий, нечеловеческий вопль, который резанул по нервам острее любого ножа. Потом вопль стал глуше, когда земля дошла ему до груди, потом превратился в хрип, в бульканье... Потом наступила тишина, нарушаемая только ровными ударами лопат о землю.
Маленький мальчик Никитка, тот самый, что приехал в лагерь в одной машине со Студером и, кажется, даже чем-то ему был обязан, стоял в первых рядах зрителей. Он не плакал. Он просто смотрел широко открытыми, сухими глазами, в которых не было ни капли детского. Только пустота и отражение той самой ямы.
Ева наблюдала за всем этим, стоя рядом с Бабаем. Но она не видела и не слышала. Она была как парализованная. Ее сознание, и так перегруженное смертями, на этот раз просто отключилось, не в силах вместить эту новую, запредельную жестокость. Она стояла неподвижно, не моргая, взгляд ее был стеклянным и устремленным куда-то внутрь себя. Даже когда все кончилось и строю приказали расходиться, она не пошевельнулась. Бабаю пришлось взять ее за руку и буквально вести, как сомнамбулу.
Он усадил ее на бревно возле палатки, пытался говорить, тряс за плечи, заставлял смотреть на себя.
— Ева, дыши. Ева, посмотри на меня. Все кончилось. Это позади.
Но она была как под гипнозом. Ее душа ушла в глухую, непробиваемую оборону. Она слышала его голос где-то очень далеко, сквозь толщу воды. Вскоре ее глаза сами собой закрылись, и она просто уснула, сидя, отключившись от реальности, которая стала невыносимой.
Как только машины, привезшие их с экзекуции, въехали обратно на территорию лагеря, Бабай, не говоря ни слова, бережно подхватил спящую Еву на руки. Она была легкой, как перо. Он отнес ее в палатку, уложил в спальник, долго сидел рядом, гладя ее по волосам, пока сам не начал валиться с ног от усталости и нервного истощения.
А в это время Кота вызвали к Антону Вячеславовичу. Разговор был долгим и шел при закрытых дверях. Никто не слышал, о чем говорили за толстыми бревенчатыми стенами кабинета. Но когда Кот вышел, лицо его было непроницаемым, как всегда, но в глазах горел какой-то новый, холодный огонь. Он не стал ничего объяснять товарищам сразу, только коротко бросил Бабаю, когда тот вышел из палатки:
— Держись. Скоро все решится.
И с того дня команду Чернова — так неофициально называли их палатку по фамилии Кота — начали готовить. Не так, как всех. Их тренировки стали интенсивнее, специфичнее. Меньше строевой и канатов, больше ночных учений, ориентирования на местности, скрытного передвижения, подрывного дела. Им выдали новое, более качественное обмундирование и даже начали кормить чуть лучше. К ним перестали приставать по мелочам. С ними стали обращаться не как с мальчишками-смертниками, а как с... инструментом. Острым, смертоносным инструментом, который готовят для одной, очень конкретной цели.
Что это была за цель, пока не говорилось. Но все понимали — их лепят для чего-то серьезного. Для чего-то, что важнее лагерной муштры и показательных казней. В воздухе запахло не просто смертью, а делом. И это, как ни парадоксально, давало какую-то призрачную надежду. Потому что быть расходным материалом — одно. А быть оружием, которое хоть кому-то нужно, — уже другое. Но цена этой надежды, все чувствовали, будет очень и очень высокой.