7.
Предчувствие, тяжелое и липкое, витавшее в воздухе последние дни, наконец материализовалось. Приказ пришел утром, резкий и не терпящий обсуждений, как удар хлыста. Команду Кота, Тяпу, Бабая, Зайца и остальных, всех, с кем Ева делила этот ад на протяжении долгих месяцев, – отозвали с плаца и построили отдельно. Стояли они не в рваной лагерной робе, а в почти новом камуфляже, с вещмешками за плечами. В их позах читалась не растерянность новобранцев, а сфокусированная, леденящая готовность. Их отточили, как лезвие. И вот пришло время первого удара.
Всех, кроме Евы.
Она поняла это еще до того, как Антон Вячеславович, проходя вдоль строя, пробросал взглядом каждого и его ледяные глаза скользнули по ней, стоявшей в стороне, с таким выражением, будто видели пустое место. Ее не включили. Ее оставили. Сердце ее сначала упало, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Это была не благодать, не спасение. Это была пытка.
На прощание им дали несколько минут. Последние минуты. Ребята молча перебрасывались короткими фразами, хлопали друг друга по плечу, кто-то пытался шутить, но шутки повисали в воздухе, не достигая цели. Потом они стали подходить к ней. Сначала Тяпа, с неестественно серьезным лицом, сунул ей в руку самодельный кубик-головоломку, сколоченный из щепок.
— На, чтобы время коротала. Не скучай слишком.
Заяц что-то пробормотал про то, что «не реви, а то нам тошно станет», но сам при этом отчаянно моргал, отгоняя влагу с глаз. Кот лишь кивнул ей, и в его коротком, жестком кивке было больше смысла, чем в длинной речи: «Держись».
И потом... потом был Бабай.
Он подошел к ней, и мир вокруг перестал существовать. Не было ни лагеря, ни строя, ни провожающих взглядов. Была только она и он. Ева, не в силах сдержаться, бросилась к нему, вцепившись в его куртку так, будто силой могла удержать его здесь.
— Возьмите меня с собой! – вырвалось у нее, голос сорванный, полный отчаяния.
– Пожалуйста, Бабай, я умоляю! Я не могу здесь одна! Я не выдержу! Возьмите меня! Я всё буду делать! Я буду тихой, буду послушной, только не оставляй меня здесь одну!
Она плакала навзрыд, рыдания разрывали ее грудь, делая речь бессвязной. Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь со словами, с мольбой, со страхом. Она цеплялась за него, как тонущий за соломинку.
Бабай обнял ее, прижал к себе, и она почувствовала, как напряжены его мышцы, как сильно бьется его сердце под грубой тканью. Он был ее скалой, ее защитой все эти месяцы, и теперь эта скала уходила из-под ног.
— Нельзя, Ева, – его голос был хриплым, но твердым.
– Это... это не для тебя. Это мужская работа. Ты должна остаться. Здесь... здесь хоть есть шанс.
Антон Вячеславович, наблюдавший за сценой с холодным равнодушием, лишь бросил, не повышая голоса:
— Бабай, прекрати разводить сопли. Кончай самодеятельность.
Но Бабай на секунду прикрыл глаза, игнорируя его. Он наклонился к ее лицу, покрытому слезами. Его губы нашли ее губы в прощальном поцелуе.
Этот поцелуй длился всего секунду. Но в нем была целая вечность. Он был соленым от ее слез, горьким от предчувствия беды, нежным от всей той любви, что они не успели прожить, и отчаянным, как молитва. В этом коротком прикосновении было все: и первая встреча на улице, и ее имя на его же костяшках, и тихие вечера у обрыва, и тепло его тела в холодные ночи, и страх, и надежда, и прощание. Целая жизнь, уместившаяся в одно мимолетное касание. Это была самая долгая секунда в ее жизни. И самая короткая вечность.
Он оторвался, держа ее за лицо, и заглянул ей в самые глубины души.
— Я обещаю, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как татуировка.
– Я вернусь. Если... если не вернусь, значит знай: я отдал свою жизнь, чтобы ты прожила ее. Счастливо. И красиво. Чтобы ты нашла себе хорошего, нормального мужчину. В спокойном месте. И забыла все это. Как страшный сон.
Ее глаза, и так полные слез, наполнились новой, горячей волной отчаяния и протеста. Она отшатнулась, будто он ее ударил.
— Не говори чушь! – выкрикнула она, тряся головой.
– Не смей так говорить! Я никогда не найду никого лучше тебя! Никогда! Ты слышишь? Ты... ты мой единственный! Я люблю тебя, Бабай!
Ее крик был полон такой искренней, безусловной боли и верности, что даже у некоторых из стоявших рядом парней дрогнули лица. Бабай сжал губы, и в его глазах что-то блеснуло – может, слеза, а может, просто отблеск утреннего солнца.
— Я тебя тоже, – выдохнул он. Просто. Тихо. Как клятву.
– Я тебя тоже люблю. Всегда помни.
И он развернулся. Не потому что хотел, а потому что должен был. Он сделал шаг, другой, и его спина – широкая, прямая, знакомая до каждой складки на куртке – стала удаляться. Он уходил. Не на тренировку, не на работу. Он уходил в неизвестность. Туда, откуда возвращаются далеко не все.
Ева не могла пошевелиться. Она стояла, как вкопанная, с лицом, мокрым от слез, и смотрела, как их команду грузят в тряский, зеленый грузовик с затемненным кузовом. Бабай закинул вещмешок, обернулся, в последний раз встретился с ней взглядом – взглядом, полным обещания и боли, – и скрылся в темном отверстии кузова. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком.
Мотор зарычал. Машина тронулась, подпрыгивая на колдобинах, и поползла к воротам лагеря. Ева сделала шаг вперед, потом еще один, будто хотела догнать, но это было бессмысленно. Она просто смотрела, как грузовик становится все меньше, как он выезжает за ворота, охрана которых с лязгом закрывается за ним, и как он окончательно исчезает за поворотом, в пыли и утреннем мареве.
Они уехали. А она осталась. Осталась в этом аду одна, без его защиты, без его тепла, без его голоса, который говорил, что все будет хорошо.
Но в ее сердце, разбитом на тысячи осколков, осталось одно – твердое, как сталь, решение. Она будет ждать. Не потому что ей сказали, а потому что иначе она просто не сможет существовать. Она будет ждать каждую минуту, каждый час, каждый день. Она будет вглядываться в дорогу, по которой они уехали, прислушиваться к каждому звуку машин за воротами. Она будет жить этой надеждой, как последним глотком воздуха.
Она будет ждать его. Даже если потребуется много-много лет. Даже если все вокруг будут говорить, что надеяться бессмысленно. Она будет помнить его поцелуй, соленый от слез, и его слова: «Я вернусь». И пока она помнит, пока она ждет, часть его остается здесь, с ней. И это единственное, что не позволяет ей окончательно рассыпаться в прах посреди этого безжалостного места, которое теперь стало не просто лагерем, а бесконечной, пустой прихожей, где ей предстоит дожидаться того, кто, возможно, никогда не вернется, чтобы вывести ее отсюда.