Конец 1.
Прошел месяц. Тридцать долгих, безликих дней, каждый из которых был копией предыдущего, отмеряемой мучительным тиканьем надежды в пустоте. Для остальных лагерь жил своей обычной жизнью: прибывали новые испуганные мальчишки, хоронили старых, тренировались, ругались, пытались выжить. Но для Евы время остановилось в тот миг, когда захлопнулась дверь грузовика. Она застряла в вечном ожидании.
Она надеялась. Каждое утро, открывая глаза в промозглой палатке, ее первая мысль была: «А вдруг сегодня?» Она представляла это в мельчайших деталях, как заклинание: он войдет в ворота, уставший, в пропахшем порохом и потом камуфляже, но с той самой редкой улыбкой в уголках губ. Он найдет ее взгляд через весь плац, не обращая внимания на крики охраны. Подойдет. Крепко, до хруста в ребрах, обнимет. Прижмет ее голову к своей груди, и она снова услышит стук его сердца — верный, живой ритм. Он скажет ей на ухо, губами, касающимися ее кожи: «Я же обещал. Я вернулся. Я люблю тебя».
Любая другая на ее месте давно бы потеряла надежду. Потеряла бы рассудок от этой неопределенности, от зловещего молчания, от шепота других обитателей лагеря, которые уже списали команду Кота в расход. Но не она. Ее любовь и ее вера были не детской наивностью, а последним оплотом, единственной причиной, по которой она еще дышала. Это ожидание стало ее работой, ее миссией.
С раннего утра, едва отгрохотала утренняя поверка, она устраивалась на своем посту — на бревне у края плаца, откуда был лучше всего виден въезд в лагерь. В руках она почти не выпускала самодельный кубик-головоломку, который ей на прощанье сунул Тяпа. Ее тонкие пальцы механически крутили и вертели деревянные детальки, собирая и разбирая бессмысленные комбинации. Этот ритмичный, тихий шелест дерева по дереву был единственным звуком, который она сама себе позволяла. Она сидела так часами, не шевелясь, не отрывая взгляда от ворот. Ее не интересовали тренировки, еда, опасности. Она просто ждала.
К вечеру, когда силы окончательно покидали ее истощенное тело, а глаза начинали слипаться от усталости и напряжения, она уходила в палатку. Не чтобы спать, а чтобы на час, максимум два, выключиться, дать отдых изможденному сознанию. Но и во сне она продолжала ждать, и сны ее были полны шума моторов и звука знакомых шагов.
Так прожит был месяц. Тридцать раз солнце поднималось и садилось над лагерем смерти, а ее надежда, вопреки всему, не тускнела, а становилась только острее, болезненнее, как незаживающая рана, которая ноет перед непогодой.
И вот настал тот ясный, холодноватый день. Солнце светило безжалостно ярко, вымывая краски из унылого пейзажа. Ева, как всегда, сидела на своем бревне, кубик в руках. И вдруг у ворот поднялась суета. Что-то было не так. Не обычный подвоз провизии или новых «курсантов». Часовые засуетились, кто-то побежал к административному бараку. И тогда она увидела его.
В ворота, шатаясь, как пьяный, вошел Кот. Он был один. Его камуфляж был грязным, порванным в клочья, а лицо покрыто слоями грязи, сажи и усталости. Но это было не самое страшное. Левая рука его была прижата к груди, а там, где должно было быть запястье и кисть, был страшный, неровно замотанный грязной тряпкой обрубок. Тряпка была пропитана темно-бурой, почти черной кровью, которая сочилась и капала на землю. Он сделал несколько шагов по плацу и замер, озираясь потерянным взглядом.
Ева вскочила, как будто ее ударили током. Кубик выпал из ее рук и покатился в пыль. В тот миг в ее голове не было места для дурных предчувствий — был только рефлекс, заученный за месяцы жизни в этом аду: помочь своему. Она сорвалась с места и помчалась к нему.
— Кот! — крикнула она, подбегая. Она тут же схватила его за здоровую руку, пытаясь поддержать, ее глаза бегали по страшной повязке.
— Что с тобой? Дай я посмотрю!
Она, не дожидаясь ответа, уже пыталась аккуратно размотать пропитанную кровью тряпку, ища глазами, кого бы послать за бинтами, за водой. Ее движения были быстрыми, точными — она научилась этому, наблюдая за другими.
— Ева, — хрипло произнес Кот, и в его голосе не было ни злобы, ни привычной сдержанности. Только бесконечная усталость и что-то еще, от чего у нее похолодело внутри.
— Молчи, сейчас остановим кровь, — бормотала она, но ее руки вдруг дрогнули.
Из ее груди вырвался вопрос, который она задавала себе каждый день, каждую минуту, но боялась озвучить. Он вырвался сам, против ее воли, тихий и полный последней надежды:
— Кость... а Бабай? Он жив? Где он?
Кот медленно поднял на нее взгляд. Его глаза, всегда такие цепкие и недоверчивые, сейчас были пустыми, как выгоревшее поле. И в них было то самое сожаление, которого она боялась больше смерти. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. И этого взгляда было достаточно.
Ева словно ошпарилась. Она резко отдернула руки, отпрыгнула от него, как от чего-то раскаленного. Ее лицо стало абсолютно белым, восковым. В глазах, еще секунду назад полных суеты и желания помочь, не осталось ничего. Только пустота, которая вдруг затопила ее с головой.
— Нет... — прошептала она беззвучно, просто пошевелив губами.
Она попятилась назад, не сводя с Кота широко открытых, невидящих глаз.
— Прости, Ева, — голос Кота прозвучал где-то очень далеко.
— Мы пытались... Его... Он прикрыл нас. Чтобы мы могли...
Но она уже не слушала. Слова долетали до нее обрывками, не имеющими смысла. В ее ушах стоял оглушительный звон, заглушающий весь мир. Мир, в котором больше не было Бабая.
Она развернулась. И побежала. Не в палатку, не за помощью. Она помчалась прочь от плаца, от ворот, от этого страшного однорукого призрака, принесшего весть о конце света. Она бежала туда, куда ее всегда тянуло в минуты отчаяния и счастья — к обрыву. К тому самому месту, где они сидели вдвоем, где он целовал ее в макушку, где он обещал, что все будет хорошо.
— Ева! Стой! — закричал ей вслед Кот. Он бросился за ней, хромая, спотыкаясь, держась за культю, но его сила была на исходе, а отчаяние придавало ей нечеловеческую скорость.
Она добежала до края. Высокий, крутой склон, поросший редким кустарником, уходил вниз, к темному лесу. Ветер гулял здесь, как всегда, свежо и свободно. Она остановилась на самом краю, камешки посыпались из-под ее стоптанных ботинок в бездну.
И тут она обернулась. Кот, тяжело дыша, почти добежал до нее. В его глазах был ужас и понимание.
Ева посмотрела на него. Но смотрела не на него, а сквозь него, в какую-то свою, теперь уже окончательную реальность. На ее лице не было ни страха, ни гнева, ни даже печали. Только странное, ледяное спокойствие.
— Прощай, — тихо сказала она. Так тихо, что это было скорее движением губ.
И шагнула назад. В пустоту.
Ее хрупкое тельце, в слишком большой для нее мужской куртке, отделилось от края и полетело вниз. Полет, казалось, длился долго. Куртка надулась ветром, как неудачный парашют, ее длинные волосы разметались темным шлейфом на фоне светлого неба. Она не закричала. Она просто летела, будто наконец-то отпустила то, что так отчаянно держала все это время.
А потом — глухой, одинокий удар, донесшийся снизу. И тишина.
Кот замер на краю, не в силах двинуться с места, смотря вниз, туда, где лежало маленькое, сломанное тело девочки, которая так и не дождалась своего счастья.
Теперь они всегда будут вместе. Не в кафе с белыми скатертями, не в мирной жизни под мирным снегом. А там, в небытии, куда он ушел месяц назад, а она последовала за ним сегодня. Ее ожидание закончилось. Она нашла его. Единственным способом, который оставила ей эта жестокая, безжалостная жизнь. Вместо долгой, счастливой жизни вдвоем — вечность в небытии. Но вместе. В ее измученном сердце это было единственной логичной развязкой. Она выполнила свое обещание — ждала до конца. А когда поняла, что ждать больше некого, просто пошла к нему.