Конец 2.
2009 год. Шестьдесят четыре года прошло с той страшной войны. Мир за это время изменился до неузнаваемости: он стал цветным, быстрым, звонким. Но для одной души он навсегда остался черно-белым, застывшим в 1944-м.
Ева Павловна, а теперь уже просто бабушка Ева, каждый год 9 мая совершала один и тот же ритуал. Ранним утром она брала скромный букетик полевых цветов, садилась на автобус, а потом шла пешком несколько километров по проселочной дороге. Она направлялась туда, где когда-то был диверсионный лагерь «Перевал». От него давно ничего не осталось — ни колючей проволоки, ни бараков, ни вышки. Только поросший молодым лесом пустырь да едва угадывающиеся в земле ямы от фундаментов. Природа постаралась стереть следы боли, но для нее они были врезаны в память навсегда.
Прошло много лет. Очень много. Бабай так и не пришел. Сначала она ждала его каждый день, потом каждый месяц, потом — только по большим праздникам, а потом... потом ждать стало просто привычкой, частью ее самой, как седина в волосах или тихая боль в старых костях. Но 9 мая — это был день особенный. День, когда воздух, казалось, становился другим, прозрачным, и в нем могли проступить призраки прошлого. День, когда надежда, давно превратившаяся в тихую, смиренную тоску, давала о себе знать слабым трепетом.
Вот и сегодня она снова здесь. Невысокая, очень худая старушка в темном платье и с платочком на голове. Она медленно прошла через бывший плац, где теперь цвели одуванчики, и направилась к знакомому месту — к обрыву. Тот самый обрыв, где они с ним сидели, где он обещал вернуться, где ветер гулял одинаково свободно и тогда, и сейчас.
Но сегодня обрыв был не пуст. На самом его краю, на большом, давно упавшем бревне, сидели двое мужчин. Пожилых, седых, сгорбленных под тяжестью лет и воспоминаний. Они сидели молча, глядя вдаль на зеленеющий лес, и в их позах была такая знакомая, солдатская выправка, несмотря на возраст.
Сердце Евы Павловны, привыкшее за десятилетия биться ровно и тихо, вдруг сделало непозволительно громкий, болезненный толчок. Отчаяние, надежда и страх смешались в один клубок. Она остановилась, вглядываясь в эти спины. Одна была шире, мощнее, другая — живее, подвижнее, даже сейчас. Неужели...?
— Бабай? — вырвалось у нее. Голос, тихий и дребезжащий от возраста, прозвучал в тишине неожиданно громко.
Мужчины обернулись. И в тот же миг она поняла свою ошибку. Это были не те черты. Время избороздило эти лица глубокими морщинами, посеребрило волосы, но не смогло стереть главного. Перед ней были Кот и Тяпа. Вернее, Константин и Валентин — такие имена они носили теперь в мирной жизни.
Их глаза, выцветшие от времени, но все еще острые, широко раскрылись от изумления.
— Ева? — почти хором произнесли они. Голос Кота был низким, проржавевшим, а голос Тяпы — все таким же торопливым, но теперь с хрипотцой.
Она стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках букетик. Они поднялись ей навстречу, движения их были уже не такими ловкими. Они смотрели на нее, а она — на них, и между ними пронесся вихрь десятилетий: страх, голод, грязь, смех у костра, музыка Маэстро, злоба Студера, яблоко от Черепа, и над всем этим — его лицо, его темные глаза, ее имя, выбитое на смуглых костяшках.
— Вы... вы живы, — просто сказала она, и это было не вопросом, а констатацией чуда.
— Живы, — кивнул Кот. Он подошел ближе, и она увидела, что левая кисть его руки состоит из протеза.
— Чудом. Не всем повезло.
Тяпа, вертя в руках какую-то палочку (старые привычки не умирают), смотрел на нее с немым вопросом и огромной жалостью.
— А ты... ты все здесь? Каждый год?
Ева кивнула. Потом медленно, будто совершая священнодействие, опустила руку в карман своего темного платья. Она достала оттуда не цветы, а маленький, потертый до блеска, самодельный кубик-головоломку из дерева. Она протянула его Тяпе.
— Ваш. Я его... сберегла.
Тяпа взял кубик дрожащими пальцами. Его глаза наполнились влагой.
— Господи... думал, он давно в земле истлел...
Ева опустилась на бревно рядом с ними, будто силы окончательно оставили ее. Она смотрела не на них, а на тот самый вид с обрыва, который не изменился за все эти годы.
— Я не смогла смириться с его смертью, — тихо начала она, и слова лились сами, как будто она ждала этого момента всю жизнь.
— Долгие годы... я просто не верила. Мне казалось, если я буду ждать достаточно долго, если буду приходить сюда... он появится. Обернется и скажет: «Ну что, ждала?» — Она горько улыбнулась. — Глупая старуха, да?
— Не глупая, — хрипло проговорил Кот.
— Просто верная. До конца.
— Он... — Тяпа начал и запнулся, переглянувшись с Котом.
— Он герой, Ева. Настоящий. Он нас прикрыл. Ценой себя. Мы пытались его вытащить, но...
— Не надо, — мягко остановила его Ева.
Она уже все знала. Она прочла это в архивах, нашла его имя в списках без вести пропавших, а потом — погибших при выполнении.
— Я знаю. Он обещал меня защитить. И защитил. Даже вот так. Даже оттуда.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Мне самой осталось немного. Доктора говорят, сердце... оно, наверное, слишком долго болело. Но я не жалею. Я дожила. Увидела мир без войны. И теперь... вижу вас.
Она повернулась к ним, и в ее нежно-голубых, выцветших от времени глазах стояли слезы, но не горькие, а светлые, очищающие.
— А вы... вы все мои герои. Все, кто был там. Кто не вернулся. И кто вернулся, но принес эту победу. Спасибо вам, что пришли. Спасибо, что нашли меня.
Кот и Тяпа молчали. Что можно было сказать? Они протянули к ней руки — одна целая, другая пустая, — и она взяла их в свои старческие, почти прозрачные ладони. Они сидели втроем на краю обрыва, над мирным, зеленым лесом, держась за руки, как когда-то держались за жизнь в своем страшном, далеком прошлом. Они были последними свидетелями той любви и того горя. И в этой тишине, полной памяти, наконец наступило прощение — для нее, для них, для всех, кто остался в том лагере навсегда. Ее долгое ожидание подошло к концу. Не так, как она мечтала, но, может быть, так, как и должно было быть.