Глава 5
Тот вечер висел в воздухе тяжелым, грозовым облаком. Алина с самого утра была непослушной: огрызалась, игнорировала его просьбы, нарочно делала все наперекор. Максим пытался быть терпеливым, списывая на плохое настроение или усталость, но к вечеру его терпение лопнуло.
Они стояли в гостиной. Алина, в одних лишь тонких кружевных трусиках, с вызовом смотрела на него, скрестив руки на груди. Ее упрямый взгляд стал последней каплей.
— Все, детка, игра окончена, — тихо, но с такой ледяной твердостью произнес Максим. Он развернулся и прошел на кухню.
Сердце Алины дрогнуло. Она слышала, как он открывает ящик с кухонной утварью. Через мгновение он вернулся, и в его руке была силиконовая лопатка для выпечки. Гибкая, упругая, она выглядела безобидно, но Алина-то знала, какая она на ощупь.
Увидев лопатку, она ахнула, и вся ее бравада мгновенно испарилась, сменившись животным страхом.
—Нет! Максим, нет! — выкрикнула она и, развернувшись, бросилась бежать в спальню.
Но он был быстрее. Сделал два длинных шага, и его рука обхватила ее за талию, подняв в воздухе, как перышко.
— Куда это мы собрались, моя хорошая? — его голос прозвучал у нее прямо над ухом, пока он нес ее обратно в центр гостиной. — Дисциплину еще никто не отменял.
Она билась и плакала в его руках, но была бессильна против его силы. Он уложил ее лицом вниз на диван, одним резким движением стащил с нее трусики, обнажив ее упругую, бледную попку.
— Нет, прости! Я больше не буду! — рыдала она, пытаясь прикрыться руками.
— Молчи, — коротко бросил он. — Сейчас не время для пустых обещаний.
Воздух свистнул, и первым ударом лопатки по самой мясистой части ее ягодиц. Громкий, сочный хлопок оглушил комнату. Алина взвыла от боли и неожиданности. Удар был не в пример шлепкам рукой — он был жгучим, целенаправленным и невероятно унизительным.
Второй удар обрушился чуть ниже, заставляя ее дернуться всем телом. Третий, четвертый... Он не считал, он давал ей прочувствовать каждый шлепок, каждый жгучий след, который лопатка оставляла на ее коже. Она кричала, плакала, обещала вести себя хорошо, но он был неумолим. Это была не ярость, а холодное, методичное наказание.
Когда ее попа запылала двумя ровными малиновыми пятнами, он остановился. Дышал он ровно, в отличие от ее судорожных всхлипов.
— Встань, — приказал он. — Иди в угол. Лицом к стене. Руки за голову. И не смой поворачиваться.
Почти на автомате, всхлипывая, она выполнила приказ. Стоять было больно, унизительно и одиноко. Она слышала, как он ходит по комнате, как наливает себе воды. Жар отшлепанной кожи пульсировал в такт ее бешено колотившемуся сердцу. Слезы текли по ее лицу, но теперь это были не только слезы от боли, но и от стыда, и от понимания, что она действительно заслужила это наказание.
Прошло минут десять, может, пятнадцать. Для нее это показалось вечностью.
— Иди сюда, — наконец позвал он.
Она медленно, зажав пылающие ягодицы, подошла к нему. Он сидел в кресле и смотрел на нее строгим, усталым взглядом.
— Садись, — он указал на свои колени.
Она осторожно, стараясь не касаться больным местом его ног, уселась. Его руки обняли ее, и это прикосновение, такое знакомое и любимое, заставило ее снова расплакаться.
— Ну что, успокоилась? — спросил он, его голос снова стал обычным, но в нем не было и тени снисхождения.
Она кивнула, уткнувшись мокрым лицом в его шею.
— Объясни мне, что сегодня происходило, — мягко, но настойчиво потребовал он. — С самого утра. Ты меня слышала? Ты меня игнорировала. Ты огрызалась. Ты делала все назло. Почему, Алина?
— Я не знаю... — всхлипнула она. — Просто... плохое настроение.
— Плохое настроение — не повод для хамства и непослушания, — твердо сказал он. — У всех бывают трудные дни. Но мы, взрослые люди, учимся себя контролировать. А если не можем, то несем за это ответственность. Поняла?
— Поняла, — прошептала она.
— Ты мой самый близкий человек. И я не позволю тебе превращаться в капризного, неуправляемого ребенка. Я отвечаю за тебя. И за наш покой. Сегодня ты этот покой разрушила. И получила по заслугам.
Она молча кивала, его слова падали прямо в душу, достигая самой сути.
— Завтра ты начинаешь с чистого листа. Но запомни этот вечер, детка. Запомни, как больно и стыдно. И постарайся, чтобы мне больше не пришлось брать в руки эту лопатку. Обещаешь мне постараться?
— Обещаю, Максим, — выдохнула она, обнимая его крепче. — Прости меня.
— Все, моя сладкая, все уже позади, — он наконец смягчился и поцеловал ее в макушку. — Наказание окончено. Успокаивайся.
Он какое-то время просто сидел, держа ее на руках, пока ее рыдания не сменились тихими всхлипываниями, а затем и ровным дыханием. Боль и стыд постепенно утихали, сменяясь чувством глубокого облегчения и уверенности. Он был ее скалой, ее границей и ее любовью. И она была готова слушаться его, чтобы больше никогда не чувствовать на своей коже жгучую боль и на душе — тяжелый груз вины.