Глава XX. Письма из прошлого
Я смотрю в зеркало, и оно будто не отражает. Лицо бледное, как снег, кожа прозрачная, будто я сделана из тонкого стекла. Тушь ложится аккуратно, ни одной размазанной линии. Не потому что я спокойна — потому что я должна быть спокойной. Сегодня нельзя иначе.
Чёрное платье сидит на мне как траурное обещание. Оно не слишком длинное — простое, атласное, закрытое, с воротом под самое горло. Волосы собраны, хотя черные пряди всё равно падают на лицо — будто тянутся спрятать глаза. Я не мешаю им.
Когда я выхожу из дома, ветер пахнет сырой землёй. Он напоминает о той ночи — о смехе, о гуле музыки, о том, что теперь звучит только в моей голове. Тогда всё казалось игрой, а теперь — молитвой, которая не спасла никого.
Похороны Трейса проходят на старом кладбище, где надгробья стоят так близко друг к другу, будто мёртвые жмутся, чтобы согреться. Людей немного — друзья, одноклассники, кто-то из родственников, пара репортёров, которые уже ничего не ждут от этой истории.
Я стою в стороне, на расстоянии. Не потому что мне нельзя быть ближе, а потому что я не имею права на прощание. В груди бьётся что-то живое, почти болезненное — и это не горе. Это осознание, что всё идёт как должно.
Крис стоит у самой могилы. Плечи опущены, пальцы мёртво вцепились в ткань пальто. Он неподвижен, как будто застывший. Только редкое моргание выдаёт, что он всё ещё жив.
Я вижу его профиль, и внутри что-то колется — не жалость. Скорее узнавание боли, которая теперь всегда будет в нём жить Глаза его пустые, и в этой пустоте есть что-то страшнее слёз.
Я ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго. Он не видит меня — или делает вид, что не видит. И это, наверное, правильно.
Когда гроб опускают, все вокруг крестятся, шепчут что-то о покое, о молодости, о том, что "жизнь несправедлива". А я думаю: "справедливость — это то, что мы приносим сами."
Я долго не решаюсь подойти. Но когда люди начинают расходиться, что-то тянет меня вперёд. Он стоит, не двигаясь, и не замечает, что дождь уже пробивает его волосы, скользит по лицу.
— Крис... — зову тихо, будто боюсь, что он исчезнет, если сказать громче.
Он не оборачивается сразу. Только спустя пару секунд, будто слова пробиваются через слой тумана. Глаза его пусты, но внутри этой пустоты что-то есть — демоническое, живое.
— Мне жаль, — говорю я, и понимаю, как банально это звучит.
— Жаль? — он усмехается коротко, безрадостно.— Всем жаль.
Я не знаю, что ответить. Он продолжает, тихо, но с тем напряжением, что режет воздух.
— Я мог его спасти, — говорит он. — Чёрт, Синди... я должен был быть рядом.
Он опускает голову.
— Если бы я тогда не ушел... Если бы не оставил его — может, он был бы жив.
Он делает вдох, но воздух будто не входит в лёгкие.
— Он... — Крис сжал кулаки, губы дрожали. — Он не мог так глупо себя загубить.
Я смотрела на него, а он продолжал, словно вынужден говорить это вслух:
— Трейс... он не мог просто баловаться этими... этими веществами. Он слишком умный, слишком осторожный. Так глупо... просто так.
Он сделал паузу, глаза опустились на землю, пустые и полные боли:
— Это не мог быть несчастный случай. Не мог.
Я не чувствую ног. Всё тело как будто покрылось инеем. Он не смотрит на меня — только в землю, где уже темнеет свежий холм.
— Он даже не пил, чёрт возьми. Он боялся всего этого.
Крис проводит рукой по лицу, будто пытается стереть с него память.
Я делаю шаг ближе.
— Ты не знал, — говорю я тихо. — Никто не мог знать.
— А должен был.
Я вижу, как он сжимает кулаки, как ногти впиваются в ладони. Глаза его становятся стеклянными, но ни одной слезы. Только горло ходит неровно, будто он пытается удержать внутри что-то, что давно хочет вырваться.
Я хочу сказать, что всё это не его вина. Хочу — но не могу. Потому что я знаю, что это правда лишь наполовину.
— Мы не всегда можем спасти тех, кто рядом, — шепчу я.
— Мы должны хотя бы попытаться, — отвечает он.
Дождь усиливается. Ветер шевелит его волосы, прилипшие к вискам. Я поднимаю зонт, но он не двигается. Он не знает, что так должно было быть.
Позже мы сидим в машине — в черном "седане", чья кожа пропитана ароматом чего-то пряного, что напоминает дорогой табак. Дворники лениво чертят по стеклу, будто отмеряя тишину между словами. Фары отражаются в мокром асфальте, а за окнами расплываются силуэты могильных деревьев — чёрные, безликие, почти живые.
Я смотрю на Криса. Он сидит, опустив голову, руки сцеплены на коленях. Молчит уже долго, с тех пор как мы ушли с кладбища. Лицо бледное, под глазами синеватые тени. Дождь барабанит по крыше, и его равномерный стук будто держит нас на плаву.
— Хочешь поговорить? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он качает головой.
— Не знаю, что тут говорить. Всё кончилось.
Он делает вдох, и слова вырываются рывками, будто рвёт из себя.
— Я мог что-то сделать. Мог заметить, что с ним не так. Но я... я был занят, черт возьми.
Я отвожу взгляд. Слова "занят" звенят внутри как стук по металлу. Я помню, чем он был занят. Помню. Мной. Он проводит ладонью по лицу.
— А потом полиция, отчёты, слова "передозировка", "несчастный случай". Все будто сговорились забыть.
Я чувствую, как внутри меня поднимается странная волна — не жалость, не вина.Что-то, что шепчет: он видит не то, что нужно.
Чтобы сбить этот шёпот, я вдруг говорю:
— Давай не об этом. Пожалуйста, — я поворачиваюсь к нему. — Давай просто поговорим о чём-то другом. О чём угодно.
Он поднимает на меня взгляд — растерянный, усталый.
— О чём, Синди?
Я задумчиво смотрю в окно. Дождь превращает свет фонаря в размытое золото.
— О Швеции, например.
Он моргает, не сразу понимая.
— О чём?
— О Швеции, — повторяю я. — Странно, да? Просто... иногда я представляю, что уезжаю туда. Там холодно, но красиво. Говорят, воздух пахнет морем и смолой. Люди там не суетятся, не шумят. Вечером сидят у каминов, пьют чай с лимоном, а за окнами идёт снег. Всё медленное. Всё чистое.
Он слушает, молчит. Я продолжаю, тихо, будто рассказываю сон:
— Я бы хотела уехать туда. И тебя увезти. Просто чтобы ты мог дышать. Без всего этого. Без взглядов, без вопросов, без "а ты слышал, что произошло?".
Он откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза.
— В Швецию, значит?
— Почему нет? — я улыбаюсь, и мне кажется, что улыбка у меня выходит по-настоящему. — Там солнце зимой почти не поднимается. Можно сидеть у окна и смотреть на серое небо весь день. Никто не будет ждать, что ты станешь кем-то. Никто не будет помнить, что ты потерял.
— А ты? — спрашивает он. — Зачем тебе туда?
Я делаю паузу, ловлю дыхание.
— Чтобы начать заново, — говорю. — Или закончить правильно.
Он поворачивается ко мне, вглядывается в лицо.
— Ты говоришь, как будто уже решила.
— Может быть, — отвечаю я. — Иногда кажется, что всё это место... город, дом, даже воздух — всё здесь пропитано чем-то неправильным. Как будто мы живём на костях.
Он чуть улыбается, устало.
— Ты и правда думаешь, что от этого можно сбежать?
— Иногда, — отвечаю я. — Если ехать достаточно далеко.
Он снова замолкает, смотрит в окно. За стеклом дождь сливается с туманом, фонарь дрожит в его бликах, будто дышит.
— Может, ты и права, — тихо говорит он. — Может, надо просто уехать.
Я киваю, но не говорю, что он должен уехать со мной.
В машине пахнет чем-то ещё — терпким, почти металлическим, как след крови под лаком. Я закрываю глаза, и на секунду мне кажется, что для него всё действительно можно начать заново.
Крис сидит близко. Слишком близко. Его рукав едва касается моего, и от этого прикосновения будто проходит ток. Я знаю, что это не просто тело реагирует — это то, что живёт во мне. Сила, тихая, терпеливая, она узнаёт его.
Он не смотрит на меня — только на отражение фонаря на лобовом стекле. Я же ловлю каждый его вдох, чувствую, как тепло его кожи пробивается сквозь ткань пальто. Мир за окном исчезает — остаётся только этот тесный кокон из дождя, дыхания и невысказанных слов.
— Иногда мне кажется, — он говорит тихо, — что ты не боишься ничего.
— Бояться не имеет смысла, — отвечаю. — Страх не спасает. Он просто мешает идти туда, куда зовёт.
Он поворачивает голову, и наши лица оказываются почти вплотную. Я чувствую, как его дыхание касается губ, и внутри что-то вспыхивает — не просто желание, а жажда. Как будто весь мир создан ради этой секунды, ради того, чтобы я дотронулась, чтобы связь замкнулась.
Крис делает едва заметное движение — и я вижу, как в его взгляде что-то меняется. Он не понимает, что это, но я — понимаю. Он слышит зов. Тот же, что однажды услышала я.
Я подношу руку к его лицу, не касаясь, всего на миллиметр. Воздух между пальцами и его кожей густеет, становится горячим. Внутри звучит гул — тот, что обычно приходит в тишине ритуала, когда граница между мирами трескается.
Он шепчет:
— Синди...
Только моё имя. Но оно звучит так, будто произнесено не им одним.
Я закрываю глаза. Сила тянет. Мягко, сладко, как поток тёплой воды, затягивает внутрь. В ней нет добра и зла — только притяжение, необходимость, как дыхание.
Я открываю глаза и вижу, что он смотрит прямо в меня. Глаза тёмные, блестят, и где-то в глубине вспыхивает не его свет. Я отдёргиваюсь — мгновение, и всё рушится: гул, напряжение, дыхание.
Крис откидывается на спинку сиденья, прикрывает глаза. Я тоже отворачиваюсь, смотрю в мокрое окно. За стеклом всё тот же дождь. Но я знаю — он чувствует. Он теперь помечен.
Снаружи гром, далёкий, катящийся, будто отзывается на то, что случилось. Я делаю вдох и сдерживаю дрожь. Сила не спешит уходить — она довольна. Она получила то, что хотела: мост между нами.
Дождь стих, оставив на асфальте блестящую гладь. Я открываю дверь машины, вдыхаю воздух — он густой, сырой, с запахом мокрой земли и... чего-то ещё. Что-то острое, металлическое, резкое — запах железа.
Крис стоит на шаг впереди, плечи сгорблены, взгляд прикован к мокрому асфальту. Я делаю шаг к нему, и он не отрывается от земли.
— Ты тоже это чувствуешь? Этот запах, — спрашиваю я тихо, почти шёпотом, улавливая, как напряжение между нами сгущается.
Он поднимает взгляд. Его глаза темные, глубокие, будто поглотили ночь.
— Да... — говорит он медленно. — Но я не понимаю, что это.
Мне кажется, что я вижу его иначе, чем все вокруг. Как будто за его спиной расправились черные крылья, скрытые тенью, а тьма в глазах — не просто грусть, а бесконечная пропасть, которую хочется обнимать и падать в неё одновременно.
Я делаю ещё шаг. Он словно тянется ко мне, невольно, но осторожно, и в этом движении — тяжесть, притяжение, почти магия. Я чувствую, как сила внутри меня трепещет, как будто узнаёт его, как будто черные крылья — это не просто видение, а часть того, что нас соединяет.
— Крис... — шепчу я, и пальцы мои дрожат. — Ты не боишься?
Он молчит. Только глаза следят за мной, и я вижу там смешение страха и чего-то запретного, чего нельзя назвать вслух. И я тянусь к нему, несмотря на все запреты, на холодный дождь, на шорох мокрых листьев. Тянусь не телом — тянусь всем, чем могу, и ощущаю, как он едва заметно наклоняется, как будто хочет принять это, но боится.
Я приближаюсь ещё на шаг. Запах железа становится резче, словно сама ночь наклонилась к нам. Я вижу, как крылья за его спиной будто колышутся, но это не ветер — это притяжение, тёмная магия, которую я чувствую во всей себе.
— Ты... — тихо начинаю я, — ты должен понять, как сильно...
Он сдвигается ближе, и я слышу его дыхание, ощущаю его тепло, хотя холод ночи пронзает всё вокруг. Мгновение растягивается, как будто время затаилось, и в этом молчании между нами есть всё: и вина, и страсть, и бездонная тьма, не давшая договорить. Он внезапно отстранился, сделав шаг назад. Я замерла, внутренне поражённая, но не растерянная. Он почувствовал, как я вторгаюсь в его разум. Он не осознавал, что именно я делаю, но тело и разум инстинктивно реагировали: отстраниться, уйти, закрыться.
— Крис... — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.
— Нет, Синди... — сказал он тихо, тяжело. — Я... не могу. Это не... это не я.
Он сделал ещё один шаг назад, а я осталась на месте, ощущая пустоту, которую он оставил. Но сила внутри меня не отпускает. Она шептала, что это временно, что он не сможет удержаться навсегда, что её притяжение сильнее его сопротивления.
Мир вокруг был мокрым и тихим, дождь стучал по капоту машины, а я стояла и смотрела на него, чувствуя: теперь границы изменились. Он пытался уйти, но притяжение оставалось. Он чувствовал, что хочет сопротивляться... но я уже была внутри.