Патология

— Там есть инструкция. 

Хлоя лежит передо мной на кровати. Или моя мама. Или сестра. 

— В упаковке... Есть инструкция.

Хлоя, мама или сестра говорят мне, а я смотрю на коробку таблеток у меня в руках. Достаю таблетки, а потом достаю бумажку.

Бумажка сложена несколько раз, и я её разворачиваю. Разворачиваю, разворачиваю, а передо мной вырастает текст, много текста, текст с маленьким шрифтом, и я разворачиваю бумажку, а на каждом дюйме — текст. 

— И что там?

Хлое, маме или сестре плохо. Она лежит на кровати, ей нужно лекарство. А я разворачиваю бесконечную бумажку с бесконечным текстом, потому что мне надо прочитать инструкцию. Буквы мелкие и скачут со строчки на строчку. 

Текст, текст, текст. Много букв. Расплывчатых, скачущих по всей бесконечности символов. А ей всё хуже, и я начинаю паниковать, вчитываться, хотя бы прочитать заголовки, найти эти заголовки, но текст выглядит одинаковым и сплошным, без пробелов, без выделенных фраз, и мне страшно, а ей всё хуже.

И я просто достаю одну таблетку, даю ей, она проглатывает и...

Я проснулась от боли.

Ещё сплю, ворочусь, но чувствую дичайшую боль в животе. Я открываю глаза, за окном только начинает светать. Где-то внутри живота проводят экстренные технические работы. Я сворачиваюсь в клубок и прижимаю колени груди, потому что слабенькие надежды на сон меня ещё не покинули. 

Я проснулась до будильника. И, достав телефон из-под подушки,  обнаружила, что сейчас только пять утра.

Первое, что пришло мне в голову, — пошли месячные. И я подумала — ура, отлично, значит, я всё таки не беременна и зря волновалась. А потом я вспомнила, что только вчера делала тест на беременность. А чуть погодя я уже могла точно сказать, какой результат он показал.

Я никогда не чувствовала настолько сильной боли. При месячных боль, конечно, есть, но не такая. Меня распирало изнутри, будто рабочие решили не делать замеров, а сразу рубить и сверлить всё, что попадётся под руку. 

А потом я осознала, что лежу на чём-то мокром, и вот это меня конкретно ужаснуло. Я приподняла одеяло и, чёрт бы меня побрал, подо мной всё красное! Всё в крови! Моя нижняя одежда, пододеяльник и, ёб твою налево, матрас! 

Теперь я уже в голос застонала. Пиздец. Просто пиздец. 

И я не могу встать с кровати. Всё, что мне хочется — просто ворочаться, постоянно сгибаясь в клубочек, хотя стоило хотя бы добраться до шкафа с обезболивающим, но он так ужасно далеко, и у меня совсем нет сил. Но надо. 

Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как встать. И так, полусогнутая, будто на грани смерти, я достаю и глотаю две таблетки Но-шпы. Потом я выхожу из комнаты и иду в туалет. Сажусь на толчок, опять сгибаюсь и держусь за живот . 

Внизу из меня что-то течёт и капает. Если не месячные, и если только недавно я была беременна, то есть только один вариант — это выкидыш. Выкидыш. Какое страшное слово. Такое слово я могла бы произнести разве что в отношении ужасных телепрограмм про глупых подростков. 

Хотя, если подумать, вся моя жизнь — ужасная программа про глупого подростка. 

Выкидыш. Почему? Что со мной не так? Что опять со мной не так? У меня внезапно приходит осознание облегчения — не придётся волноваться об аборте. Куда-то ехать. С кем-то разговаривать. 

Решение проблемы — просто спокойно посидеть на толчке в пять утра, мучаясь от ужасной боли. Долгой, сворачивающей на изнанку боли. Тянущая, будто меня выжимают изнутри. Боль в незнакомом ещё не прижитом месте, на границе перед скучным будущим, никчёмной карьерой и бесконечным ничем. На фоне дерьмой деструктивной жизни. Боль, вызванная быстрым удовольствием в сомнительном месте с сомнительным человеком. Боль, которая не значит ничего. Бесполезное наказание. 

С меня всё течёт и течёт, внизу всё красное, но поток уменьшился. Всё ещё больно, но мне уже легче. Рядом нет ничего лучше, кроме туалетной бумаги, но этого хватит, чтобы дойти до комнаты.

Прежде чем встать, я смываю воду. Не хочу туда заглядывать, чтобы ненароком не увидеть то, что из меня вышло. Хотя что там может быть? Это всего лишь крошечный комочек клеток. Из меня в основном вышел функциональный слой матки. Да? Правда ведь?

В комнате я беру прокладку, быстро смотрю, сколько времени (я проторчала там почти полтора часа), иду в душ, смываю с себя кровь (которая всё ещё идёт) и надеваю прокладку. Я чувствую слабость. Усталость. Я ничерта не выспалась. 

Я у себя в комнате, смотрю на время — семь часов. На пары я ещё успеваю, но чёрт с два я пойду. Сегодня вступительная лекция, где будут рассказывать о том, какой этот колледж замечательный. Будто я не наслушалась всего этого в их рекламе.

Не пойти на вступительную лекцию? Звучит как идея. 

И я также не познакомлюсь с одногруппниками. Ну и что? Мне-то какое дело? Будто мне сильно хочется с кем-то общаться. 

Я зашла в мессенджер и увидела сообщений сорок от Хлои. Конечно, когда она находит себе новую пассию, она первым же делом лезет ко мне, чтобы в подробностях всё размусолить, какой он невообразимый красавчик, какой высокий, накачанный и всё такое.

Я даже рада, что мы поступили в разные колледжи. В разных городах.

Так я хоть могу просто включить её голосовое и после первой же секунды перейти к следующему — чтобы сообщение отметилось как прочитанное. Всё равно ничего интересного там не будет.

В ином случае мне пришлось бы выслушивать все её фантазии, а у меня от этого голова начинает болеть. Особенно в моём состоянии.

Она прислала мне всего одно короткое текстовое сообщение. Сучка. Я просила её не присылать, но иногда она так делает. Но вот что странно — я смотрела на буквы совершенно по-другому. Они не плыли, не размазывались, не превращались в бессмысленные линии. Просто буквы.

Я уставилась на сообщение. Максимально приблизила телефон к глазам. Да, я действительно могу увидеть чёртовы буквы. Тогда я вышла из мессенджера и посмотрела на иконки в моём телефоне, под каждой из которых была надпись. И во всех я могла различать чёртовы буквы.

Я быстро встала — что для меня странно — и стала искать в моей комнате хоть что-то, на чём был бы текст. У меня в комнате не было ни учебников, ни тетрадей, что неудивительно для человека, который даже первый день решил пропустить. Как ни странно, первый объект, на котором был текст — стул. Обычный школьный стул, на спинке которого что-то было написано.

Конечно, я не понимаю смысла написанного. Я, чёрт возьми, просто не могла выучить буквы. Мать много раз пыталась вдолбить мне в голову чёртов алфавит, но хрена с два я хоть что-то могла сообразить. Пока к моим десяти годам она наконец не сдалась и не бросила свои попытки.

Я точно помню тот момент. Она посмотрела на меня так — сверху вниз — посмотрела таким взглядом, со сжатыми губами, со смесью презрения и разочарования, и сказала, мол, чёрт с тобой, что мне с тобой ещё делать. Ладно, мол, будем так как-нибудь.

Хотя своим взглядом она сказала гораздо больше. Она сказала: "Какая же ты никчёмная, Алекс, боже, просто выучить алфавит не может, жалкая, бесполезная, меня от тебя тошнит".

Но что-то я всё-таки помню. Она начала учить со мной буквы лет с пяти. Нет, вообще она хотела с четырёх, но тогда поняла, что я на это не способна. Но подумала, видимо, что я ещё совсем малой была, конечно я не могу. Но лет в пять, когда мы с ней сели за букварь и прозанимались целый час, она сильно разозлилась.

"Да что ж ты ленивая такая, что у тебя ничего не запоминается?!" — кричала она. Не запоминается, ага, как же.

Она мне тычет пальцем на какую-то букву и говорит "Б", а я тупо повторяю "Б". Типо я поняла. И вроде как действительно поняла — вот такая вот мазня в книге это "Б". А потом мы переходим к третьей и четвёртой букве, называем их, и мать говорит — слава те богу, теперь слоги с этими буквами. И тычет в какую-то мазню на следующей странице.

А я ничего не понимаю. Что там вообще должно быть? Сейчас я бы, может, и сообразила, что там какое-нибудь "БА", но тогда я конкретно зависла.

"Ну читай же, какая это буква?" — она ещё раз тыкнула в мазню, а я... Я сидела и ничего не могла выдавить.

"ДА ВОТ ЖЕ! — она уже просто не выдерживала и тыкнула ещё раз в алфавит — туда, где должна быть буква "Б". — Это "Б", здесь тоже, а вторая буква "А" — и получается "БА"!"

А я сижу с заплаканными глазами, мол, очень стараюсь, но чёрт возьми... Я не вижу разницы между мазнёй, которую она называет "Б" и мазнёй "А". И говорю ей: "Я не понимаю", а она кричит: "Да что здесь не понимать?!"

И я уже хочу слезть с дивана и убежать куда-нибудь, но она меня держит и пытается вдолбить мне разницу между "Б" и "А", а я уже и не хочу ничего понимать. Если вначале я что-то и пыталась сообразить, то сейчас — нет, я просто хочу спокойствия.

"Да что ж с тобой такое?! — я клянусь, я видела, как у неё на лбу выступила вена. — Может тебя по попе ударить, чтобы тебе лучше запоминалось?"

А я не хотела, чтобы меня били по попе. Это больно. Поэтому я помотала головой, стараясь скрыть слёзы, и сосредоточилась на "Б" и "А". По итогу она даже замахнулась, но ударила по воздуху и сказала, что мы завтра попробуем ещё раз. Сказала, что я, видимо, слишком маленькая для такого. Или слишком тупая. Скорее слишком тупая, потому что все мои сверстники уже знают алфавит, а я всё никак.

И теперь я сижу на кровати, заляпанной кровью там, где должна была лежать та самая знаменитая попа, после часа мучения на толчке и смытого в унитаз малыша, и осознаю, что вот только сейчас наконец могу обрадовать мамочку. "Мой организм только что убил несозревшего будущего налогоплательщика, которого с усердием создавал патлатый торчок, и я обнаружила, что наконец могу читать!" 

Я засмотрелась на сообщение. Всего три слова. Открыла в интернете страницу с алфавитом и его озвучкой. Соотнесла все буквы.

Покорпев над словами, я наконец смогла прочитать: "потом ещё расскажу". Это, несомненно того не стоило, но мою безумную радость надо было только видеть.

Безумная радость, конечно, несколько притупилась, когда я наконец обратила внимание на тот ужас, который учинил мой несносный только что умерший сын на кровати. Так как на пары я не иду, у меня есть куча времени, чтобы этим заняться. 

🄰 🄱 🄲

Всю мою нервозность на счёт погибшего ребёночка перекрыл восторг от чтения. Текст есть ВЕЗДЕ! Посмотрите вокруг — везде, совершенно везде есть текст. На любых продуктах, на бумажках, на электроприборах, на коробках. Нас постоянно и непрерывно окружает текст, и теперь он мне подвластен.

Я могу читать. Я вижу перед собой текст, и он тут же складывается в смысл. В образы. Это теперь не пустые переплетения линий, не бессмысленные символы, не размытая картинка, — это целый мир. 

До этого я никогда не задумывалась, что такое текст. Никогда не задумывалась, насколько это удивительно — перенести мысль в символы. Насколько удивительно воспринимать этот текст так же легко, как изображение. 

Раньше я думала, что не умею читать. Но сейчас я поняла, что это раньше я читала — всматривалась в буквы, пыталась их различить и понять, как они звучат, читала слоги и только потом — целое слово. А сейчас, смотря на слово, на фразу, на предложение я не читаю, я их воспринимаю. Я больше не вижу перед собой буквы, я сразу же вижу их смысл.

Как-то я слышала мысль: когда мы вспоминаем прочитанную книжку, мы не помним, какие слова и предложения использовал автор или как вообще выглядел текст. Но мы прекрасно помним то, что родило нам воображение, пока мы читали. И это именно то, как я сейчас определяю чтение.

Чтение — это не понимание каждой в отдельности буквы или слова. Это именно то, что рождает наш мозг, образно, когда мы это слово воспринимаем.

Я через боль сменила постельное белье, кое-как оттерла матрас, и всё время лежала на кровати, поджимая колени к груди и утыкаясь в телефон. Мне хотелось прочитать всё. Я даже хотела почитать тематический план занятий и посты в официальной группе факультета, но, к счастью, я ещё не скатилась до такой занудной хрени, поэтому переключилась на чтение мемов. Раньше мне их всегда читала Хлоя, а теперь я могу читать их сама. 

Это какое же великое умение — читать мемы.

За всё это время я не сделала ни хрена полезного, целый день на обучение чтению. Хотя я бы потратила и год безделья, лишь бы научится читать. 

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Кажется, соседка вернулась домой, а, значит, лекция закончилась. 

И как-то все эти эксперименты с чтением перешли в общую беседу курса. Людишки обсуждали всякие клубы и просто спамили, но моё внимание привлёк один странный чувак.

"Здесь есть клуб, где типа интересуются Завесом?"

Так как я не идиотка, в подобную чушь я не верю, но по какой-то причине я стала следить за ним.

"Чел, Завеса не существует".

"Бля, а если у меня есть ебать какие веские доказательства?"

"Да ты гонишь".

"Я буквально вчера был слепым, а тут ебать проснулся и дохуя вижу, прикинь".

"Чт..."

"ХОТЬ У КОГО-НИБУДЬ ПРОИСХОДИЛА ПОДОБНАЯ ХУЙНЯ?!" 

И тут я села на кровати. Моя голова закружилась, а тело будто вышло из паралича, но я, кажется, слишком сильно возбудилась. 

Я решила написать этому челу в лс. Оказалось, писать не так-то просто. И, кажется, пишу я ужасно безграмотно.

"Ты серьезно? На счёт зрения?"

"Нет блять рофлю, а что?"

"У меня тоже подобная хуйня, — чуть погодя, добавила: — я, кажется, вылечилась или что-то типа того".

"Вот у моих братьев то же самое. Только всё не так просто. Что на счёт того, чтобы увидеться?" 

Мы договорились встретится где-то в колледже чуть позже. А меня волновало, могу ли я нормально писать. Я всё таки встала с кровати и проковыляла до стола. Уселась, достала тетрадь и ручку (которые, как я думала, мне никогда уже не понадобятся) и пробовала писать. 

Это ебанный ад.

Да, читала я несомненно медленно, всё ещё привыкала, но там-то я хоть видела прогресс и понимала, как скоро могу соревноваться в скорочтении, но здесь! В школе я большинство контрольных и тестов сдавала устно. "Сдавала" — это сильно сказано, на самом деле большинство из них было ещё одним поводом для разочарования мамочки. Даже когда учителя просили меня что-то написать или прочитать, особенно  в младшей школе, когда какие-то надежды ещё были, я хрен что писала. Это было ещё сложнее, чем читать.

И всё ещё остаётся.

Я провозилась с этим какое-то время, а потом решила, что есть вариантик делать это с кем-то. Может, так дело пойдёт продуктивнее. Не то, чтобы я решила, что это мне дохуя нужно, но почему бы и нет? 

Самым близким человеком сейчас была моя соседка, так что если она не занята, то я могла бы заглянуть. Это будет странно, что восемнадцатилетняя неудавшаяся мамаша войдёт в комнату и попросит научить её писать, но как хорошо, что мне похуй на предрассудки других людей.

Поэтому я встала, вышла из комнаты, прошла буквально пару шагов, и кратко постучалась.  Открыла дверь.

И увидела это. 

Она сидела вся зареванная на кровати, вытиралась салфетками. Посмотрела на меня почти в ужасе.

О нет. Как же я это не люблю. Но, если честно, по большему счёту мне плевать.

— Чего ревешь? — спрашиваю. 

— Да потому что!! Я не могу плакать! — А, ну да. — Я никогда не могла плакать! У меня нет слёзных желез! — она заливается слезами и говорит мне это. — Мне поставили это через несколько дней после рождения! Синдром сухого глаза! А потом в три года выяснили, что слёзных желез у меня вообще нет! 

Я вошла в комнату, закрыла дверь, и облокотилась. Кажется, я знаю, что с ней происходит. И какое же это чёртово везение.

 — Но я плачу! — говорит. — А ещё теперь я не могу читать.

— Не можешь читать? 

А вот это уже кое-что объясняет. Хотя нет — создаёт ещё больше вопросов. 

Я открыла заметки в телефоне и написала то слово, которое написать не составляло большого труда. Показала ей.

Вот, все эти признаки. Если бы она могла читать, она бы отреагировала тут же, но картина была совсем другой. Она вгляделась так, будто ей нужно было распознать и понять каждую букву по отдельности, а потом и само слово целиком. И только после всего этого последовала реакция.

— Хуй? 

— Всё понятно, — сказала я, кивнув. — Дислексия.

— Что?

— Нам нужно кое-куда сходить, — самое время.