Патология

Я была на сцене. В дрожащих руках — микрофон, но мой голос ровный, я гладко тяну ноты и попадаю в ритм. Вокруг темно, только я освещена прожектором. Зал полный. Все слушают меня и смотрят на меня.

Кто-то из зала говорит. Он встаёт, я умолкаю, и он говорит:

— Тейлор Джин, тут мне сообщили новость: ваша бабушка... умерла.

Я замерла. Мои глаза широко раскрылись. Я смотрела на этого человека.

В моих глазах сухо. Ладони потеют. Я опустила микрофон и смотрю на толпу — куда-то в темноту бесконечных рядов и фигур.

— Тейлор, я же сказал — ваша бабушка умерла.

Он повторяет. Нетерпеливо. А я молчу. Голова вжимается в плечи. Руки дрожат и потеют. Мои глаза совершенно сухие.

— Да что с тобой такое?! — он кричит.

— Что за реакция — твоя бабушка умерла! — кричит другой человек.

Все смотрят на меня. Я смотрю куда-то в черноту. Мои ноги застыли на месте, тело будто онемело. Я не могу пошевелится или что-то сказать. 

Мне страшно. Страшно за свою реакцию — я не чувствую. Во мне нет горя. И я понимаю, что это печально. И тогда я совершенно не понимаю своих эмоций. Грусть, печаль — всё бы это вылилось в слезы, но слёз у меня нет, но что страшнее — грусти и печали во мне тоже нет.

— Да что с тобой НЕ ТАК?! 

Они кричат, прожектор освещает только меня, и я готова провалится под землю, но прежде чем произойдёт что-то ещё...

Я просыпаюсь.

Что-то изменилось. 

Я просыпаюсь и, едва открывая глаза, смотрю в телефон: время пять утра. Моя соседка спит. Я не сразу осознаю, что не так.

Я закрываю глаза и дремлю ещё некоторое время. 

Звенит будильник. Время семь утра. 

Я не могу вспомнить, что мне снилось за этот промежуток, но прекрасно помню этот дурацкий сон по пробуждении. Моя соседка тоже встала.

Я ложусь боком и смотрю в телефон. Захожу в мессенджер, в какой-то канал и читаю.

Читаю.

Я не сразу понимаю, что происходит. Я вижу перед собой текст. Мелкие черные буквы на белом фоне. Я понимаю, что это однозначно буквы, сложенные в слова, сложенные в предложения. Должно быть так.

Я листаю дальше.

Я перехожу в другой канал.

Я приближаю телефон к глазам.

А потом до меня доходит, что я так и не закапала глаза. 

Я беру глазные капли, и закапываю. Я не чувствую облегчения. Просто лишняя влага у меня на глазах. Ничего не понимаю.

♩ ♩ ♩ 

Общаться с людьми. Это то, что мне нужно. Это сложно, до одури сложно, но это то, что мне нужно преодолеть.

Никогда не получится, если ничего не сделать.

Но мне ничего и не нужно было делать. Ко мне подошел парень, спросил, из какой я группы, и повёл меня за собой. Моё сердце билось как сумасшедшее. Будто я выступала перед тысячей зрителей, где каждый — мой неприятный знакомый. Хотя это был всего лишь один незнакомый человек, проявивший ко мне самую банальную человеческую вежливость.

Я нервничала. Из-за того, что ещё может случится. Что я смогу из себя представить. Что мне придётся сказать. Я затесалась в свою группу и никто не поинтересовался моим именем. Просто ещё один человек, с которым они будут вместе учится. Просто очередной никто.

Они болтают между собой, а я стою рядом. Смотрю на других, на завораживающие первые знакомства между людьми. 

Я не могу ничего сказать.

Мы пошли на вводную лекцию. В лекционный зал. Я никогда не была в лекционном зале, и выглядел он так, будто и не должна там быть.

Я села с одногруппниками. На краю. Рядом со мной только одна девушка. У неё длинные волосы и макияж. 

Лектор рассказывает об истории колледжа. Всё то, что я и так знаю: был ЛЛ, потом был медицинский университет, потом был волшебный и непревзойдённый колледж. Рассказывает о факультетах, обучении, сессии, дипломе. Он рассказывает, а я нервничаю. Потому что совершенно не знаю, что сказать. Потому что никто даже не узнал моего имени. Потому что лекция закончится, и мы разойдёмся. А я так и ни с кем не познакомилась. Потому что в очередной раз у меня не будет никого, и ни у кого не будет меня.

Я смотрю на слайды. Они красивые, и на них есть текст. На них однозначно есть текст. А ещё у меня всегда было очень хорошее зрение. Я не могу сомневаться в своём зрении. 

Лектор переключил слайд, сказал: "Вся информация написана на слайде". И я смотрю на слайд. Но я ничего не понимаю.

— Что написано внизу? 

Сначала я не совсем поняла, что произошло. Ко мне обратилась эта девушка. С длинными волосами и макияжем.

— Самая нижняя строчка. Там так мелко, а я линзы не надела, — она говорит по-доброму. Весело.

Я опять нервничаю. Сказать точнее — начинаю нервничать сильнее. Меня пропускает удар. Почти начинается паника.

Сначала я что-то мычу. Она всё смотрит, ждёт, лектор что-то бормочет за стойкой, а я смотрю на текст.

Я мычу: "Ну...", я не знаю, что сказать. Я могу сказать: "Я не понимаю". "Я не понимаю, что здесь написано". Почему я не понимаю, что написано? Я всегда понимала. 

У меня всегда было отличное зрение. Я им гордилась. А ещё я прекрасно и чётко осознаю, что моё отличное зрение никак не пострадало. 

Я смотрю на слайд, на текст, я не понимаю ничего, у меня стучит сердце, и я боюсь. И тот факт, что она всё ещё не получила ответа, мучительно давит.

— С тобой всё в порядке? — я не могу понять её выражение лица, потому что и не смотрю. 

— Я тоже не вижу... — я наконец придумала, что звучало бы не настолько по-идиотски. 

Но тут же до меня медленно начинает доходить назойливое, стремительно приближающееся осознание, что я сделала, и какую страшную ошибку допустила. 

Мы на лекции. Она всё говорила шёпотом. И я сказала тихо, но всё равно слишком громко для лекционного зала. Кто-то может и перешёптывался в зале, но было всё равно слишком тихо. И они посмотрели на меня.

Она отвернулась. Я только краем глаза увидела, как покраснели её щеки. И я страшно, болезненно ярко ощущала, как горят мои. А потом я втянула воздух в нос и услышала этот самый характерный звук.

Шмыг.

Я не могу вдохнуть. 

Я провожу рукой по щекам и ощущаю влагу. Я провожу рукой по нижнему веку, по всему глазу, я тру глаз, отдергиваю руку, смотрю на неё. 

Кажется, я не переживу этого. Кажется, моя жизнь могла бы закончится прямо там, на лекции, на моём введении во взрослую осознанную жизнь, но...

Я плачу. Я закрываю рукой лицо, опускаюсь пониже, вытирая глаза.

— Можно попросить вашей тишины? — говорил лектор, обращаясь ко мне или ко всем, — совсем немного осталось! 

— Ты чего? — она снова повернулась ко мне. 

Я не хочу с ней разговаривать. Ничего не хочу ей говорить. Никому из них. Мне плохо. Мне вдруг стало болезненно плохо, будто я самый несчастный человек в мире.

Это невозможно. Просто невозможно. Должно быть какое-то логичное объяснение. Может, у меня всё таки есть слёзные железы? Может, они всё это время по какой-то причине не работали? Может, это не слёзы вовсе? 

Но у меня ощущение, будто они могут литься, и литься, и постоянно литься, не прекращаясь. 

Кажется, из моей группы все заметили, что я плачу. Кажется, это заметили вообще все на лекции. И у меня нет салфеток. У меня заложен нос, из него течёт. Щёки и руки мокрые. Мне стыдно.

Лектор оканчивает лекцию, и я убегаю из аудитории. Из этого здания. На бегу я плачу. Слёзы льются, и льются, их так много, что они падает на землю, закатываются за подбородок, мой взгляд мутнеет, я опять вытираю глаза. 

До общежития десять минут дороги. Я бегу, иду, чтобы отдышаться, снова бегу. Я хочу упасть в кровать, и реветь, реветь, реветь...

Только бы соседка не пришла слишком рано... Только бы успеть...

Я забегаю в общежитие, прячу взгляд от других людей, бегу по лестнице на шестой этаж, дрожащими руками справляюсь с ключом, закрываю за собой дверь, кидаю сумку куда подальше и сама кидаюсь на кровать.

Это ощущение. Я начинаю реветь. Страдать. Обхватываю подушку и сворачиваюсь калачиком. 

Никто даже имя не спросил. Им плевать. Никто не захочет со мной разговаривать. Да и я не смогу. 

Я никто.

Я никому не нужна. 

У меня никого нет.

Мне так плохо, что даже становится хорошо. Я не сдерживаю стонов. Бормотания. Я дышу через рот, прерывисто, глубоко. Я чувствую, как боль выходит из меня постоянным потоком. Я чувствую, как открываюсь сама перед собой, как выходят наружу все мои ужасные мысли. Это терапия. Процедура. Кровать мягкая, а из-за слёз появляется настолько необычное чувство успокоения, что хочется только и делать, что лежать и плакать. Плакать так необычно, но так естественно. И так хорошо. 

Глаза начинает легко щипать, я чувствую, как выжимаю из себя максимум. Я беру салфетки и высмаркиваюсь. Из носа всё течёт, и течёт. Подушка вся мокрая. 

Пока я плачу, приходят другие мысли.

Может, пока мне никто и не нужен?

Может, я позже с ними познакомлюсь? 

Моя голова — фантазии. Я фантазирую тысячу вариантов, как может случится. 

Но я всё ещё хочу плакать...

В дверь стучат, а потом она открывается. 

Я в это время я сижу на кровати с салфетками в руках. В проёме появляется она. Мы уже встречались на кухне и кроме сухого ничего не значащего "привет"  между нами не произошло. 

Она удивилась, посмотрев на меня. Так, слегка. Будто бы всё это ей не в новинку. Будто бы ситуация совершенно нормальная, типичная. Будто бы всё в порядке.

— Чего ревёшь? — спрашивает.

И у меня всё начинается по новой. Слезы льются потоком. Я смотрю на неё.

— Да потому что!! Я не могу плакать! — опять вспышка удивления на её лице — скорее не от моих слов, а самого факта наличия этих слов. — Я никогда не могла плакать! У меня нет слёзных желез! — я кричу эти слова в самом жалком тембре, о существовании которого я даже не подозревала. — Мне поставили это через несколько дней после рождения! Синдром сухого глаза! А потом в три года выяснили, что слёзных желез у меня вообще нет! 

Она вошла в комнату, закрыла дверь, и облокотилась. Молча смотрела на меня. С выражением интереса и озабоченности. Совсем легком. 

— Но я плачу! — я всхлипываю и высмаркиваюсь. — А ещё теперь я не могу читать, — говорю я, и сама считаю это какой-то глупостью.

— Не можешь читать? — вот теперь на её лице явный интерес.

Я замешкалась. Само по себе утверждение странное, и я бы не стала делать поспешных выводов, но она так спросила, будто бы я рассказала о ключевой зацепке в запутанном деле.

Она что-то напечатала в телефоне, подошла поближе, села на корточки перед кроватью и показала мне экран телефона.

— Что здесь написано? 

Я всмотрелась в слова. Прищурилась, хотя это не имело смысла. Узнала пару букв, хотя слово было не шибко длинным. А потом просто догадалась.

— Хуй?

— Всё понятно, — сказала она, кивнув. — Дислексия.

— Что? 

— Нам нужно кое-куда сходить, — она поднялась.

Я протёрла глаза и теперь уже во мне появился дикий интерес ко всем этим загадкам.

— Только... — я тоже встала. — Я умоюсь.

Я чувствовала, что скоро буду сдирать кожу этими салфетками, так что вышла в туалет к раковине. И увидела себя в зеркале.

Я чуть не вскрикнула.

На меня смотрело ужасное чудовище. Первое, что я увидела, — глаза. Красные. Весь белок глаза красный. Щёки и нос — тоже красные. И выглядит это просто ужасно. 

Кажется, я плакала слишком долго.