Непревзойдённый спектакль

Какой смысл в его работе?

Нет, какой к чёрту вообще смысл?! На небесах и так дохуя и больше богов литературы, и, насколько Цао Сюань осведомлен, даже по доходам и справедливости людишки найдутся. Так нахера он здесь? Почему ему нельзя покинуть свой пост?!

Свечи давили на него едва ли меньше, чем вечный свет в небесных чертогах. Во владениях главного дворца литературы, у него уже есть свой собственный угол. От шуршания бумаги и разлитых пятен чернил ему искренне хотелось блевать. Как Цао Сюань пах сам? Пропитался ли он этой атмосферой замаринованного в бочке угря? Как же хочется содрать с себя шкуру вместе со званием, и невозможностью свободно уйти.

Небесные чертоги больше походили на здоровый крысятник, со своим шифром и вечными интригами, дабы казаться чем-то возвышенным. Мерзость, но столь знакомая, что хочется, по старой памяти, выпить яду с чаем.

После инцидента, где его застали со своими же когтями в горле, ко всему прочему примишалась ебучая жалость в чужих глазах. Чёртовы небожители, которые блядуют и читают после этого морали, убивают и сваливают это на смертных... И они, сука, вздумали жалеть его?! Да они все моральные уроды! Слухи слишком быстро разгораются в "самом далёком от пороков месте". Ненависть превращается в отвращение, и сворачиваясь в большой и горький ком, застряет в горле. Этот ком нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.

О небеса... Он хочет уйти. Но ведь у небожителей нельзя передать должность по наследству, не так ли?

Владыка сказал "нет". Цао Сюань скромно считает, что Владыка ахуел. И, что ж, Ци Жун достаточно здесь пробыл, чтобы отбить всякий стыд и подобие манер.

- Вы ахуели. - со спокойным выражением лица сказал небожитель со стопкой листов в руках.

Слегка округлившиеся глаза Цзюнь У никогда не выглядели так наигранно.

- Цао Сюань, я понимаю твоё негодование, но ты не можешь передать должность, кинув её как кость первой же собаке с пером в лапе. - с лёгкой улыбкой произнёс мужчина, ни капли не покривив душой назвать смертных собаками. И полностью проигнорировав оскорбление.

- Я каннибал. - возможно, в тюрьме столицы он хотя бы выспится. Его запястья, в противовес всем законам его мертвой природы, начали побаливать от переписи свитков.

- М? Так ты голоден? До меня доходили слухи, что на западе Цинчао есть деревня грешников, которые заслужили особого наказания...

Ци Жун держался из последних сил, чтобы не заорать на идиота. Какого хрена?!

Он закрыл этот глупый рот ладонью, наплевав на ворох макулатуры, что теперь свалилась на пол.

- Этот небожитель целовался с демоном. - что там по списку, что нельзя небожителям? Похоть, оскорбления и осквернение Владыки, связи с демонами, вмешания в людские дела напрямую... - И истребил династию.

- О. - и что это за звук? Ему как будто показали новый вид палочек для танхулы. - Вот как. У тебя есть спутник жизни?

- ... Почему вы соизволили заметить только это? Разве вмешательства в дела смертных не преступление, карающееся низвержением?

- Какое преступление? - состроил удивлённый лик небожитель.

О небеса. Какого хрена? От своих детей он получал больше осуждения, а они ему чёртову статую в деревне возвели!

- Я истребил императорскую семью. После вознесения.

- Какую семью?

- Юнань.

- О, никогда не слышал об этой чете. Так, ещё раз, что ты сделал?

- Истребил императорскую чету Юнань.

- Мм, всё ещё не припоминаю. Ничего стоящего.

Ци Жун чувствует, как у него начинается тильт. Если он сейчас ничего не докажет, возможность стать небожителем на цепи у Владыки станет не шуточной.

- Правящая династия, что только перестала править частью земель из нашего покровительства.

- Всё ещё нет. - с милейшей улыбкой сказал павлин в мехах.

К черту. К черту всё. Он уже исполнил почти все пункты, по которым любого другого небожителя выкинули бы с небес вниз головой, со связанными руками и ногами. Что там по пунктам далее? Ударить Владыку он один хрен не сможет.

В зал вошла горсть небожителей, а у Цао Сюаня случился небесный просвет внутри. Осквернение Владыки это же не только нанесения вреда. А терять духу уже нечего. Стыд сгнил в агонии ещё тогда, когда он без дозволения запачкал белую маску помадой.

Что ж. Все и так смотрят на них, ибо, как и обычно, клещ в короне вцепился в идущего по делам литературного казначея. И клещ уже вздумал открыть свою пасть, как бывший Сяоцзин сделал рывок. Сквозь вуаль отчётливо чувствовались тонкие мягкие губы.

О небеса, спасибо, что он носит вуаль. Через неё сложнее распознать и запомнить чужие губы.

Владыка целуется в тронном зале с небожителем, которого не возможно поймать без Владыки не в своём дворце. Занавес.

Теперь всё ясно. Вот почему император небес вечно ходит за угрюмым и взвинченым богом. Вуаль, множество тяжёлых слоёв одежд, всегда завязанная коса и вечное нахождение рядом... Точно. Этот небожитель, должно быть, спутник его Величества. Вероятнее всего, любимый, поскольку с недавнего десятилетия тот, помимо крайне закрытых одежд, начал носить вуаль.

- А-Цао решил признать ухаживания?

... первый мать его вопрос после получения доступа к воздуху. Блять. Ладно, Ци Жун должен был помнить, что ожидать от этого олуха на троне реакцию, подобную на ту, которую получают другие провинившиеся небожители - это как ожидать молитву от отпетого безбожника.

Ци Жун готов биться головой о пол. Какие к черту ухаживания?! Он нарушил уже абсолютно всё! Где его темница и постная похлёбка?

- Этот уходит от вас и забирает с собой заколки. Вы слишком долго не приглашали меня на встречи. - пошёл нахуй. Если уж позориться, то топить с собой и этого мудилу. - И вы забыли имена наших детей.

Какие нахуй дети? Какие встречи? А хрен его знает. Пусть другие думают, а Ци Жун с видом брошенной жены уходит в свою резиденцию. По идее, уходит в резиденцию.

На самом же деле, обиженная жена уходит воровать свои свитки призыва. Они есть у каждого небожителя, служа приблизительной пометкой того, где и кто находиться. А также вызывает небольшое жжение, когда вышестоящие вызывают в небесную столицу.

Его свитки, как и большинство, лежали в скромном муравейнике из бумаги имени Ливэнь. И, учитывая его личный табор посредине всего этого дерьма... Он не стал неожиданностью для этого места. А потому, украсть свои личные метафорические цепи оказалось намного легче, чем это могло бы быть. Слава небесам, что он не бог войны.

И он собирается уничтожить эти проклятые свитки к чертям собачьим. Вместе со своей резиденцией, бумагами с неровным почерком, коллекцией вуалей от Владыки, отвратительным горьким чаем и хе́ровым запахом чернил.

Его свиток на диво красочно полыхает в ярком рыжем огне, что он вызывает печатью. И полыхает так хорошо, что поджигает и сам дворец казначея без дополнительных печатей.

Запах дыма ударяет в нос даже сквозь вуаль.

Нахуй работу. Нахуй чернила. Нахуй Владыку.

Его тело способно на регенерацию. Дальше как-то разбирется.

Он свершает решающий лебединый прыжок с небесного уступа.

.

.

.

Лес трупов был почти что романтичным. Только возобновившееся тело требовало восполнения энергии, а клыки недвусмысленно намекали, как именно это нужно сделать.

Свежие людские оболочки были нанизаны на ветви деревьев, истекая кровью. Так приглашающе низко, что выглядит как открытое ухаживание. Следы от клыков оставались то тут, то там, поскольку ненасытный демон жаждал испробовать всё. Это было ярое проявление игривости, если учесть, что действо происходило со стороны изнывающего от голода демона. Он даже создал некое подобие одеяний, надев один несчастный слой одежды, что был слегка порван и запачкан.

Кровавые разводы, что переходили с коры деревьев на землю казались заигрыванием. Что-то внутри восполняющего энергию духа приятно зарычало, поощряя варварские замашки, которые затрагивают потаённые струны на мёртвом сердце. И небеса, что за дивную мелодию на нём играют! Тишина леса была завораживающей, а увеличение количества тел в конкретном направлении манило и соблазняло. Его пытались завлечь? Что ж, его голова сейчас достаточно затуманена, дабы поддаться чужим ухищрениям.

Не зря.

Посреди разрушенной деревни сидел дух в идеально белых одеяниях, с помадой на маске. Рядом лежала точно такая же, но чистая... Видимо, мужчина предпочитает её игнорировать.

Он сидел за маленьким столиком с благовониями, центр которого был украшен четырьмя белыми лилиями.

Почему-то, у лазурного демона было хорошее настроение. Возможно, это из-за того, что он вполне успешно ушёл с роботы, послав к чертям уставы... А возможно, он просто зверски скучал по этой вечной гримасе на белой маске, пускай и в последнее время его хватал озноб, стыд, и смущение при воспоминаниях об этом существе. Существе, которое к его душе успело стать ближе самого духа.

- Это подарок, пожелание смерти, или ухаживание? - скорее в шутку спросил дух. Его желудок был приятно полон, не требуя вгрызаться в чужую шею... Столь приятно, что хочется, подобно псине, вилять хвостом.

- Неужели не может быть всего и сразу? Как же так. А может, я хочу сделать глупому принцу подарок, напоминающий о его финальной глупости, подарить цветы и ответить на последние мгновения предыдущей встречи?

На губы лезла неуместная улыбка. Волосы его старого друга были впервые заплетены во что-то, что взаправду сдерживает прическу. Белая заколка была воткнута в высокий хвост, скорее для красоты, чем для чего либо ещё. Хвост поддерживался скорее белой лентой, что так туго была завязана вопреки украшению. Заколка просто была небрежно воткнута туда, где выглядела хоть сколько-то функциональной.

Сердце лазурного демона будто обняла хули-цзин всеми хвостами, странно щекоча и заставляя содрогаться. С губ сорвался неловкий звук, похожий на нелепую версию согласия.

Красивый.

- Я... Приношу свои извинения за прошлый раз, но я сделал бы точно также, если бы время ушло вспять. - Нет, Ци Жун не хотел извиняться за свои действия. Он извинился за то, что сделал это без дозволения.

Красные уши - единственное, что выдавало истинное смущение Ци Жуна пред ситуацией. Он не хотел брать действия обратно, делая вид, что таковых и не было вовсе. В нём не было и капли сожаления в тени его истинных чувств и противоречий.

- Пф... Ха-ха-ха-ха! О свет, не быть тебе делегацией по переговорам. - приглушённый из-за маски смех был даже несколько задыхающийся. - Но. - голос в миг стал спокойнее. - Я не собирался требовать извинений. Всё, что я хотел предложить – это стать моей частью. Как это сейчас... Ох, точно. Не хочет ли наивный принц стать моим спутником? - мужчина нарочито театрально наклонил голову в сторону, и сложил свои ладони вместе.

Внутри головы Сяоцзина будто бы оборвалась туго натянутая веревка, о которой он до этого не подозревал. Тишину разбавлял только ветер, бьющийся о стволы деревьев.

Желание прикоснуться становилось всё сильнее, а где-то в животе расползалось щекочущее тепло.

- Я... Вы серьезно? То есть, мой прах вам вообще ничего не сказал? - как и подобает, его смущение крепко связывается с язвительностью. - Чёрт побери, ты... Я... Да. Молчи.

Лазурный дух очутился вблизи монаха, из-за чего почти полностью залез на стол. Его колени неприятно опирались на твердую древесину, но он был занят разглядыванием мужчины напротив. Тот издал нехарактерный для себя, почти смущённый, смешок.

О небеса. Как же глубоко он проел ту злосчастную дыру в сердце духа. Чертов червь... Как же демон его любит.

Ощущать маску губами стало до глупого приятно. Первый поцелуй пришелся недалеко от "слезы". Второй и третий в одно и тоже место, возле места, где должен быть нос. Четвёртый был около прорези улыбки, но дух слишком быстро перешёл к чужим губам, которые даже приблизительно не были видны из мглы не спадаемых теней.

Если до этого монах не смел даже шелохнутся, то сейчас его будто бы окатили водой. Привкус человеческой плоти был слишком ощутим, но это сделало поцелуй ещё более манящим и будоражащим. Чужие губы были будто бы осознанием.

Его принц наконец отрекся от своей глупой, вредящей себе же морали. Его принц отрёкся от своих последователей в угоду себе.

Его принц... Он наконец-то стал подобным своей маске.

Правая рука монаха крепко прижала худощавое тело к мужчине, пока левая схватила ладонь низвергнутого, что покоилась на маске. Губы прерывисто соприкасались друг с другом, обмениваясь подсохшей кровью.

Лазурный демон был холодным, что естественно отображается на его мягких, но слегка грубых губах. Видимо, его привычка кусать их хоть как-то решила отобразиться.

Монах был готов стоять тут до тех пор, пока их прах не уничтожиться сам собой.

- Так мне считать это за "да"? - попытался, слишком поспешно, уйти в ехидство мужчина.

- У меня есть условие. - нежданно сказал принц.

- О? Чего же ты желаешь?

- Назови уже мне свое чёртово имя. - уши смущённо прижались к голове. - Сколько ты уже просто монах? Лет 500? Если ты хочешь... Меня в роли "своей части", дай мне имя.

Что же. Приглушённый маской смех разносился по всей кровавой поляне.

Сяоцзин всё так же стыдился грубо изучать неизведанные территории их взаимодействий. Но, что поделать, по другому он не умеет.

Жаль, что он не знает, что по одной просьбе монах будет не прочь даже снять маску.

- Можешь называть этого скромного служителя Бай Усян.