Непревзойдённый спектакль

Второе вознесение было ещё более дерьмовым, чем первое.

Ци Жун ебать хотел проблемы смертных за пределами его маленького мирка, с забавными муравьями что здесь живут. Но вот незадача, одна из его капуст решила укатиться за пол королевства, во имя любви к идиотке Чанхуа. Чёрт бы побрал торговцев, с их неограниченными передвижениями. Надо сказать писарям, чтобы усилили поливание грязью "загранье".

Но вернёмся к сути. Поскольку Ци Жун невероятно добр и щедр, и сука попробуй сказать что это не так и тебя забьют камнями на главной улице, то он решил вернуть блудного потомка. Тот уехал на гнедой лошади, с жалким мешочком серебра.
Иногда Сяоцзин думает, что надо ввести какой-нибудь обязательной урок про то, куда и когда правильно тратить деньги. А ещё уроки лжи, чтобы Ци Жуну не докладывали подобное дерьмо. Капуста могла бы потрудиться придумать что-то, а не говорить настолько тупую правду, и думать что такое проконает без каких-либо вопросов и телодвижений со стороны деревни.

Так Ци Жун оказался в армии.
Что? Разве не ясно, как до такого дошло? Ну, Ци Жуну тоже не ясно, вопреки ржущему аки конь монаху. Почувствуйте себя на его месте.
Итак. Его идиот-потомок уже успел расплодиться, из-за чего его суженная ходила с внушительным животом. Из-за этого, в свою очередь, он стал жителем Чанхуа... Ага. Точно. Раз он житель Чанхуа, то и воевать за него должен.
Но за такое поползновение в сторону, он получил хорошую такую оплепуху от любящего кулака лазурного духа, после чего был отправлен домой с женой и громкими матами.

И в армии оказался он, ибо от семьи должно быть отдано по мужчине. Если семья выезжает из города, так и вовсе - нужно предъявить того, кто прямо сейчас пойдет в армию.
А Ци Жун слишком гордый, чтобы что-то открыто просить у монаха. Особенно, когда это что-то в стиле "помоги выйти из города без лишних глаз, потому что меня хотят отправить на войну за хрен пойми что, хрен пойми за кого, и хрен пойми на сколько. И нет, я не хочу кидать потомков, и не хочу кровавых луж жителей Чанхуа на границе.". Да монах с него ржать ещё с десятилетия будет, прерываясь только на свои дерьмовые шутки.

Бай Усян всё равно ржал.

...

Ци Жун опять, блять, командир. Каким хуем, а главное - нахера?
Сяоцзин думает, что все его намеренно хреновые планы обречены на самый ахуительный результат, до которого ни один стратег императора не доростет. Он умывает руки... Ци Жун в самом прямом смысле сделал всё, чтобы его выпнули из армии, но всё равно теперь сидит в погонах и золотых цепочках в волосах.

О небеса, да какого хрена? Он даже не старается повысить шансы выживание этих вояк, рождённых с золотой ложкой во рту. Принц едва ли не на убой их кидает, а те радуются, и непонятным образом выживают.

В прошлый раз, он заставил их копать. Очень и очень много копать, пока он безостановочно играл на флейте и заставлял петь тех, кто копать был не в силах. В результате, самые бодрые тащили землю ввысь, в горы, дабы скинуть на врагов и похоронить их заживо, ибо из-за пения те нихрена не слышали копания. Живых добивали лучники.
В позапрошлый раз, Ци Жун буквально приказал стрелять трупами, что своих солдат, что чужих, в вражеский лагерь. В результате, из-за разложения трупов, весь вражеский лагерь впал в состояние не стояния, ибо трупные болезни.

Ци Жун гордиться тем, как на него с отвращением говорят "безнравственный". Возможно, он уже на полпути к уходу из службы. И это ведь логично, так? Кто будет держать у себя человека, что без малейших раздумий разбрасываеться телами погибших, заставляет солдат надрывать спины, а также не способного держать в руках меч. Сплошная глупость, не иначе. С таким же успехом, они могли взять на его роль какого-нибудь заключённого под наблюдением душевного лекаря.

Любимый стратег командира, непревзойденный белый генерал и завсегдай басен про кровавый, но героический ум.... Ци Жун не понимает людей. В его время, его называли кровожадным полукровкой-бастардом, а сейчас едва ли не землю под ногами целуют.

- Монах, вот скажи мне. Почему люди дают какой-то героический смысл моим стратегиям? Я просто выдумываю самый нелепый план, а эти идиоты... Почему они во всём ищут что-то хорошее?! Когда мои солдаты были на их месте, все начинали молиться когда я только рот открываю, а тут..! - Сяоцзин не знал как описать чувство внутри него.

Ци Жуну хотелось рыдать в три ручья, смеяться непонятно от чего, кричать на весь взвод идиотов, сожрать этих детей-переростков в золоте и забиться в угол. Он искренне не понимал чем вызваны эти эмоции. Дежавю ощущается несколько иначе, и это точно не оно. Хочется придушить мило улыбающихся солдат, что несмотря на трупы собратьев радостно заявляют, что они со всем смогут справиться. Хочется содрать с лица командира понимание, когда Ци Жун морщится при виде красивых писем с печатями от родственников погибших. Хочется есть, чтобы перебить все чувства одним единственным - болью в желудке, вызывающию тошноту. Хочется скулить от ужаса при виде подоженных стрел, что асоцыируються у лазурного демона исключительно со шрамами, особенно выжженными по бокам.

- Я не понимаю. - Ци Жун подошёл ближе к Бай Усяну, практически вплотную. - Не понимаю... Почему? Я не понимаю из-за чего я их настолько ненавижу. Я ведь уже встречал богатых детей, наивных взрослых и групых индивидов. Какого хрена сейчас я чувствую себя настолько... Я не знаю. - собрать слова в кучу оказалось сложнее, чем это предполагалось изначально.

Рука монаха нежно осела на щеке Сяоцзина, выводя узоры большим пальцем. Это заставило лазурного демона вновь поднять глаза на мужчину напротив. Даже сквозь маску, он казался по странному довольным.

- Мой принц, неужели ты не понимаешь? Зависть уже настолько тебя душит, что тебе трудно разобрать её силуэт. Как забавно! - почти умиленно вымолвил мужчина в белом. - Мой принц, глупый, глупый принц, почему же ты тогда отказываешься от парных одежд, если чувства у нас уже не так уж различимы? Зависть отвратительно оседает на языке сотней игл, но зато мы теперь имеем чуть больше общего. Уже чувствуешь желание напустить чуму и опустить с небес на землю наследника империи, или это на следующее столетие?

- Ты хочешь сказать, - он медленно провёл языком по клыкам, стараясь перебить мысли вкусом собственной крови. Отвратительный ком в горле нарастал. - что мне завидно от того, что эти идиоты могут верить в свою ебанутую сказку про добрых вояк? - его голос достаточно быстро скатывался в громкий шепот.

Маска скрывала улыбку, но Ци Жун даже в таком состоянии практически чувствовал её на уровне подсознания — такая же, которой он распугивал жителей Сяньцзинь, хотя те даже не способны увидеть её.

- О, мой принц всегда так сильно склонен драматизировать. Разве не очевидно? Ты ненавидишь их за то, что им не пришлось вставать на ноги, когда у них сломаны колени. - его пальцы скользнули в волосы Ци Жуна, нежно хватаясь за пряди на затылке. - Они балуются войной, а ты в ней играл на выживание. Разве это не повод для твоей зависти? Это прекрасно. - едва не пропел последнее слово он.

Слово застыло в воздухе, хватая за шею, и лишая нормального доступа к речи.

- Я не завидую. - прошипел он. - Я просто презираю настолько никчёмных детей в мундирах.

- Ах, конечно, конечно. - Монах рассмеялся, выпуская из рук волосы Сяоцзина, чтобы театрально похлопать в ладоши. Эта его артистичность... - Ты просто презираешь их за то, что у их первые убийства – это охота за хорьками, а не гниющие сросшиеся друг с другом трупы в грязи. Как благородно!

Ци Жун замер.

Чёрт возьми.
Блять.

Монах всегда так выражался. Он говорил что-то поддержующее на ряду с шуткой и оскорблением, будто стараясь надавить на больное, чтобы потом утешить. И Ци Жуну было трудно его винить, ибо казалось, что тот искренне старается заботиться в ответ, пускай и несколько коряво. Бай Усян никогда никому ничего не объяснял правдиво, путая и смеясь с доверчивых смертных, но Ци Жуну доставалась правда, на грани с язвительностью. И через эту же особую язвительность монах пытался словесно ухаживать за бывшим вторым принцем.

- Зависть... Но почему именно сейчас? Было ведь достаточно поводов до этого... - было слишком много поводов до этого. Чёрт возьми, он жил в новом дворце четы Юнань, и видел как не-наследники более чем безопасно себя чувствовали рядом с наложницами, братьями и сестрами.

- Потому что ты наконец понял, что не все жизни заслуживают понимания. Баобэй? - это был запрещенный приём. - Раз ты не хочешь кровавых побоищь на границах, то можешь объяснить, почему?

- Я... - уши демона покраснели. - Я сам не понимаю. Меня будто бы что-то держит здесь, пускай это и раздражает. Наверное, мне просто хочется вспомнить себя до–.. До своей смерти. - осознание резко врезалось в голову демона. - Точно. Вот почему я не ухожу. - Он... Он просто не может долго жить в спокойствии, не имея рядом кого-то, кто... Кто должен быть слабее его? Нет, не так. Наверное, лучше сказать, нуждающемся в нём?

Он прикусывает свою нижнюю губу. Блять... Он ни черта не изменился за эти столетия, не так ли?

Он скучает за Ай-мэй, он скучает по Ха-цзе, он... Он искренне испугался двадцать две луны назад. Перед ним будто мемориал во всей красе стоял.

И это единственное, что становится до жути странным страхом для Ци Жуна в этот период - это девушка с именем Лао Фань. Она пробилась в армию с боем, соблюдает обет чистоты, и является начинающим культиватором.
А ещё она любит куриные лапы и сражается исключительно гуань дао. Ци Жуну парадоксально хочется сцарапать ей всё лицо.

Сяоцзин не желает и близко к ней подходить. С того самого дня, как они встретились, та постоянно пыталась завести разговор... Он её боится. У неё слишком знакомые черты лица. Он делает всё от себя зависящее, чтобы та была как можно дальше от него на поле боя. Девушка будто насмешливый отголосок прошлого.
Ци Жун параноидально боится подпускать её к себе, потому что он точно взболтнет что-то явно не из этой жизни. Из её первой жизни? Это вообще какая по счету? ...

Он искренне ей завидует, пускай и счастлив видеть что она более живая, чем даже была во времена дворца, но... Зависть давит сильнее, и Сяоцзин чувствует вину, из-за того что отвращение за свою зависть он так и не испытывает. Он искренне рад, что даже не смотря на каннибализм, та смогла пробежать сквозь Диюй, и переродиться... Каким-то образом.
У Ци Жуна такого не будет. Это впервые заставило его почувствовать себя капризным ребёнком, что хочет ту же дорогую игрушку, что и другой ребенок.
Шу Ха умерла, но переродилась в государстве, которое уже намного более лояльно к своим жителям. Она не копия его Шу Ха, которая выживала вопреки, а не благодаря. Она никогда не сражалась со своим раненым командиром на плече, не ела людскую плоть ради выживания, она не вырабатывала иммунитет к ядам вместе с принцем, и она имела близких в лице семьи, которая была к ней благосклонна.
Какая знакомая незнакомка.

- Монах... Блять, да пошло оно всё нахуй! Почему моё прошлое, что было хрен вспомни сколько веков назад, должно постоянно давать мне по ебалу?! Что это, что... Блять. - будь Ци Жун ещё более не в себе, он бы по детски топнул ногой по земле, но какая-то незначительная нить здравомыслия его сдерживала. - Баобэй... Почему она возродилась?! Какого черта?! Я... Я даже не знаю что с ней делать. Она просто не моя.

- А почему за ней скучаешь? Мой принц, было ли что-то, что умела делать только она? Или та пиранья, которую ты называл картошкой? - Бай Усян наклонил голову в сторону, и, кажется, слегка неправильно, поскольку Ци Жун не помнит, чтобы смертные могли так гнуть шею.

- Наверное, да? Монах, ты ведь прекрасно знаешь, что я с пелёнок был скорее прытким, чем сильным. Шу Ха заменяла мне оружие, и научила владению гуань дао, с моей не способностью нормально отражать чужие удары. Ай-мэй... Она просто была чем-то, о чем я хотел заботиться. Ей нравилась моя стряпня, она лезла мстить тем, кто пытался меня убить, не смотря на то, что она чаще всего была слабее, и ещё она была моим первым подопечным.

- О. То есть рядом с ковриком – безопасность, а картошка – убогость, возле которой можно и курицей наседкой побыть?

- Ты как обычно выбираешь хреновые сравнения. Но, в некотором роде, да. Рядом с Ай-мэй я был не младшим принцем, а старшим, которой мог быть чем-то заботливо жестоким. И она это принимала. - с лёгкой тоской вздохнул принц.

- Я подарю тебе крахмальный перегной.

- А?

***

Разговоры с монахом были хоть каким-то отвлечением, но чаще всего Ци Жун торжественно сидел в казарме. Или рядом с казармой. О! Ещё иногда под казармой, в подвале.

И вот представился случай свалить из этого плевка прошлого, чем Сяоцзин с радостью воспользовался.
Вражеские войска предложили мирные переговоры в обмен на голову стратега. Что логично, сами чанхуановцы ебать хотели такие условия, и едва ли не на коленях молили Сяоцзина вставить мозги на место, и не идти на такие ебнутые прихоти.
Стоит ли сказать, что Ци Жун помчал туда на крыльях любви?

Наверное, никто ещё не вел переговоры, приставив к своей же голове арбалет. Занятная вещица, говорят сквозь моря привезли.
И наверное, не найти ни одному человеку более умиротворённого духа, который с блаженной улыбкой вышибал бы себе мозг.

Только и тут Сяоцзина обломили.
Стоило стреле насквозь пройти сквозь его череп, как всё вокруг засветилось и забились колокола. Было холодновато, а из рук будто бы пытались вырвать чудеса прогресса, да вот только Ци Жун скорее бы удавился, чем отдал бы свой билет в спокойную жизнь.
Через пару мгновений, он понял, что уже проебал возможное будущее.

- Ебаный в рот.

Дорожки с позолотой, колокола, и пьедестал с Ци Жуном, у которого была сквозная дыра в голове, что быстро начала зарастать. Кровь хорошо закрепилась на волосах.

Щебетание знакомых безымянных рож подтвердило всё то, что не хотел подтверждать сам дух.

- Это... Это снова владыка правосудия?

- Но разве он низвергался? Он же сам сбежал на отдых...

- Может, помирился с Владыкой?

Ебаный пиздец. Разве возносятся не из-за хороших поступков, или чего-то умного, или...

- Так он теперь бог стратегии? Всё таки он способен на бытие бога войны?

Что?! Кто он?! Это вообще-то оскорбление! Какой бог войны? Нет, второй раз Ци Жун в это дерьмо не полезет, идите нахуй!
Стойте, это Линвэнь? Почему у неё настолько радостное выражение лица?

Сяоцзин не заметил как начал пятиться назад, не сводя глаз с человека, который за день перебирает половину молитв и отчётов о миссиях небесной столицы. Вторую половину молитв обычно разгребал он, но когда Цао Сюань свалил? О, нет. Нужно уходить, и чем быстрее тем лучше. Снова поджечь свои свитки? Разрушить дворец Владыки? Порвать всю декларацию Линвэнь? Завести...

- Ой!

Мысль не была окончена. Как оказалось, отступать назад стоя на возвышении, которое крайне сильно напоминает обрыв - довольно сомнительно.
А ещё падать с небесной столицы довольно долго.

.
.
.

Где он? Тело уже было слеплено обратно, и Ци Жун даже кого-то доедал... Кого-то с подозрительно синей кожей и рогами. Мысли всё ещё роились где-то за гранью чего-то нужного и полезного, но дух искренне постарался подумать.
И смотря на местность, можно подумать, что он на какой-то горе. А ещё тут множество духов снуються, и все они выглядят так... Вкусно.
Сорвав полуободранную накидку с уже горсти костей, Ци Жун медленно поднялся. На этот раз у него был его первоначальный вид, с длинными клыками, острыми когтями и неплохим слухом.

Зубы практически требовали во что-то вонзиться, и Ци Жун просто не мог сопротивляться такому желанию.
Какая-то странная, но приятная энергия есть от этого места. Дух почти мурлычет, когда вонзается клыками чью-то в шею.

Он здесь ненадолго.