Безупречный механизм
Утро начиналось с тишины. Ли Феликс открывал глаза ровно в шесть тридцать. Не потому что выспался, а потому что режим — это единственный каркас, на котором держался его день. Он лежал несколько секунд, ощущая тяжесть предстоящих часов, а потом беззвучно поднимался.
Движения — выверенные, экономичные. Душ, одежда, завтрак. Ничего лишнего. Ни одного лишнего жеста. Он был похож на хорошо запрограммированного андроида, который натягивает на стальной каркас человеческую кожу и готовится выйти в мир.
Университет был ареной, где ему отводилась роль. Роль идеального студента. Солнечного, отзывчивого, немного застенчивого Ли Феликса.
«Феликс, ты сделал уже задание?»
«Можешь помочь разобраться?»
«С тобой так легко работать!»
Он улыбался. Кивал. Раздавал конспекты, терпеливо объяснял, мягко направлял работу группы. Его улыбка была легкой, как первый весенний ветерок, и такой же ненавязчивой. Он излучал спокойствие и компетентность, и люди тянулись к этому теплу, как к камину. Они не видели, сколько топлива он сжигал внутри, чтобы поддерживать этот ровный огонь.
Каждое «спасибо», каждый восхищенный взгляд ложились на него новым, невидимым слоем. К обеду он чувствовал себя закованным в панцирь из чужих ожиданий. Его челюсти ныли от постоянной, легкой улыбки, плечи одеревенели от правильной, открытой позы.
Единственным спасением был ланч в одиночестве. Он сидел в углу кафетерия, медленно пережевывая еду, глядя в окно и стараясь ни о чем не думать. Просто быть. Хотя бы эти пятнадцать минут.
После пар — библиотека, дополнительные консультации, дорога домой в переполненном вагоне метро, где он старался занять как можно меньше места. Ключ в замке поворачивался с глухим щелчком, который звучал как отбой.
Тишина. Тьма. Пустота квартиры.
Он не включал свет. Вешал куртку, ставил обувь ровно. Ритуал завершения дня. В спальне он скидывал с себя дневную одежду, как липкую кожу, и падал на кровать в темноте.
Расслабление не наступало само. Его нужно было добыть. Вытащить клещами из-под пласта усталости и напряжения.
Он включал ноутбук. Синий свет резал глаза. Не глядя на экран, он нашел мышью нужную папку, щелкнул по первому попавшемуся файлу. Ему было все равно что именно. Важен был не контент, а процесс. Эффект.
Он надел наушники, откинулся на подушки. На экране задвигались силуэты, зазвучали приглушенные, неразборчивые голоса. Он смотрел сквозь картинку, почти не видя ее. Его пальцы медленно поползли вниз по животу, холодные и чужие.
Это не было желанием. Это была процедура. Гигиеническая, почти медицинская. Способ переключить тумблер в голове из положения «вежливо-собран-полезен» в положение «выключен». Физическая стимуляция была просто самым быстрым и эффективным способом добиться этого. Выброс эндорфинов. Короткий, яркий всплеск, сжигающий накопившийся за день мусор нервных импульсов.
Он зажмурился. Его лицо, всегда такое мягкое и открытое, исказила гримаса не наслаждения, а почти болезненного облегчения. Как будто он дробил внутри себя ледяную глыбу, и вот она наконец дала трещину. Дыхание сбилось, стало резким, а потом — глубоким, освобождающим.
Когда все закончилось, он лежал, раскинувшись, глядя в потолок, который едва проступал из мрака. В наушниках шипела тишина. Экран тускло светился, показывая заставку.
Пустота вернулась. Но теперь она была другой. Мягкой. Инертной. В ней не было напряжения, только тяжесть истома. В этой пустоте можно было дышать. В ней можно было уснуть, не думая о завтрашнем докладе, не прокручивая в голове сегодняшние диалоги, не чувствуя на себе невидимых, требовательных взглядов.
Феликс потянулся, выключил ноутбук, скинул наушники на пол. Темнота сомкнулась над ним окончательно.
Он был пуст. И это было лучшее, на что он мог рассчитывать. Единственный способ остаться вменяемым. Единственный способ пережить еще один день безупречности.
Завтра цикл повторится. Но сейчас, хотя бы на несколько часов, система была отключена.
***
Ветви того, что можно было условно назвать деревом, в мире Хёнджина были не из дерева вовсе. Они напоминали застывшую черную лаву, холодную на ощупь и покрытую тонкой, ядовитой росой. На одной из таких ветвей, высоко над тускло мерцающей бездной, разливавшей в воздухе запах серы и озона, восседал Хёнджин.
Он сидел, подогнув одну ногу, а другая свешивалась вниз, ритмично покачиваясь в такт какой-то внутренней, мрачной мелодии. За его спиной беспокойно двигался длинный, гибкий хвост с копьевидным наконечником. Он то закручивался в тугую спираль, то резко распрямлялся, будто отгоняя невидимых мух скуки.
Сквозь непокорные пряди черных, отливающих темно-бордовым волос, едва виднелись маленькие, изящно изогнутые рожки. Один, правый, был цел и отполирован до матового блеска. Левый — обломан почти под корень, с неровным, шероховатым сколом. Он сломался давно, во время одной из первых, особенно дурацких стычек, и Хёнджину было плевать. Даже нравилось. Как печать, как доказательство того, что он не из тех, кого легко согнуть. Хотя сгибали. Часто.
Его желтые, с вертикальными зрачками глаза лениво скользили по серовато-багровому горизонту. Скука. Вечная, всепоглощающая скука. Исправительная служба была наказанием для непокорных, и он отбывал свой срок, выполняя тупейшие поручения: напугать мелкого грешника, нашептать во сне чувство вины какому-нибудь скряге. Детский сад. Он зевал, обнажая острые клыки.
— Хёнджин! Эй, рогатый! Тебя к Шишке тащат! Немедленно!
От резкого, визгливого крика снизу Хёнджин вздрогнул всем телом. Хвост дернулся в судороге, нога, на которую он опирался, соскользнула с гладкой ветви, и в следующее мгновение он кубарем полетел вниз, сбивая по пути хрупкие, похожие на обсидиан наросты. Он рухнул в клубящуюся черную пыль, отплевываясь и роняя вокруг себя искры раздражения.
— Чтоб тебя разорвало на атомы, сопливый бесёнок! — прошипел он, поднимаясь и отряхивая с плеч осколки. Его взгляд, полный немедленной ярости, нашел виновника — мелкого демонца-посыльного, который уже пятился назад, испуганно поджав хвост. — Я тебе этот хвост в бант завяжу!
Но приказ есть приказ. «Шишкой» за глаза звали Верховного Смотрителя Исправительного Отделения, существо древнее, скучное и не терпящее возражений. Хёнджин, бормоча под нос отборные ругательства на трех адских наречиях, поплелся вглубь пещеры, похожей на гигантский улей.
Кабинет Смотрителя пахло пылью, пергаментом и непреходящим разочарованием. Сам Смотритель, огромный, бесформенный силуэт, больше похожий на груду темных тряпок с парой горящих углей внутри, казалось, дремал.
— Хёнджин, — прозвучал голос, похожий на скрип ржавых ворот. — Твоя очередь.
— Очередь на что? — Хёнджин встал в позу, полную показного безразличия, скрестив руки на груди. Хвост, однако, нервно подрагивал.
— На исправление. Миссия на земле. В физическом плане.
Хёнджин замер. Земля? Физический план? Это было уже посерьезнее, чем невидимые наблюдения.
— Зачем? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала настороженность. — Там же скучно. Смертные, их вечные проблемы с похотью, жадностью, ложью... Я уже сто раз...
— Ты уже сто раз демонстрировал вопиющее пренебрежение к прямым указаниям, — сухо перебил Смотритель. Одна из «угольков» вспыхнула ярче. — Помнишь инцидент с монахом-отшельником? Тебе было велено внушить ему сомнения в вере. А ты... что ты сделал?
Хёнджин усмехнулся, вспомнив. Монах был упрям, как осел, и бесконечно одинок. Вместо сомнений Хёнджин, движимый чем-то, похожим на дух противоречия, начал нашептывать ему... философские трактаты. И идеи о том, что бог может быть в каждом камне. Монах не потерял веру. Он основал новое, весьма успешное учение. Исправительный отдел получил выговор.
— Он стал счастливее, — пожал плечами Хёнджин.
— Не твоя задача делать их счастливыми! Твоя задача — исправлять отклонения по протоколу! — гул прогремел по пещере, осыпая своды мелкой пылью. — А потом была история с алхимиком. Тебе было поручено довести его до помешательства жаждой золота.
— Я довел, — парировал Хёнджин. — До открытия философского камня. Ну, почти. Он изобрел новый сплав. Полезный.
— Он разбогател и основал династию! Это не исправление, это — саботаж!
Смотритель, казалось, раздувался от бешенства.
— Ты, Хёнджин, хронический бездельник и подрывной элемент. Ты кладешь на указания. Постоянно. Поэтому тебя не повышают. Поэтому тебе дают самые неблагодарные задания. И поэтому сейчас у тебя нет выбора.
Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Нет выбора» в их мире звучало очень конкретно.
— Что за задание? — спросил он уже без прежней бравады.
— Смертный. Молодой мужчина. Явные признаки... чрезмерной, извращенной озабоченности. Искажение естественных импульсов. Ты будешь наблюдать, а затем явишься ему. Твоя задача — вызвать у него стойкое отвращение к его занятиям. Выбить эту дурь из головы. Вернуть в русло нормальности. А также узнать его секрет, о котором ты поймешь со временем.
— И если я откажусь? — тихо спросил Хёнджин, уже зная ответ.
— Тогда мы выбьем дурь из тебя. Настоящую. И отправим не на землю, а в Нижние Ярусы на промывку сущности. Ты станешь пустым сосудом, послушным и безропотным. Как все.
Угроза висела в воздухе, тяжелая и зловещая. Промывка сущности была хуже любого наказания. Это была смерть личности. Оставался только послушный функционер.
Хёнджин сжал кулаки. Его хвост замер, прижавшись к ноге. Он ненавидел эту систему, ненавидел тупые протоколы, ненавидел мысль о том, чтобы снова коверкать чью-то жизнь по указке. Но смотреть в бездну Нижних Ярусов, зная, что оттуда не возвращаются «собой»... Страх, острый и животный, сжал его горло.
Он ненавидел и этот страх тоже.
— Хорошо, — выдавил он сквозь зубы, глядя не на Смотрителя, а куда-то в стену. — Ладно. Я сделаю это. По вашему дурацкому протоколу.
— Мудрое решение, — прозвучало без тени одобрения. — Портал откроется в момент его следующего... сеанса. Не подведи нас. И не импровизируй.
Хёнджин не стал ничего отвечать. Он развернулся и вышел, грохоча хвостом по каменному полу. В груди бушевала ярость, смешанная с горькой унизительной обидой. Его снова загоняли в клетку. Снова заставляли быть тем, кем он не был.
Он вышел на «улицу» и вновь забрался на свое дерево, но уже не мог найти покоя. Он сжимал ветку так сильно, что та трещала. Ему предстояло сломать какого-то смертного. Выбить из него то, что, возможно, было единственной отдушиной.
«Извращенная озабоченность», — с отвращением повторил он слова Смотрителя.
Что ж. Посмотрим. Может, этот смертный и вправду окажется тем еще уродцем, и совесть его не будет мучить. А может... Хёнджин усмехнулся про себя, оскалив клыки. Может, он снова найдет способ сделать все по-своему.
Он посмотрел в сторону, где в мареве должен был вскоре открыться портал на землю. Его сломанный рог чуть болезненно ныл, будто напоминая о прошлых ошибках и будущих проблемах.