Перерождение

Времена года сменились за окном, но внутри квартиры время текло по своим, особенным законам. Между ними установился хрупкий, но прочный баланс. Уже не было циклов в их прежнем, бурном проявлении, но осталась та самая связь, та самая тяга, которая возникала не из инстинкта, а из чего-то более глубокого.

Однажды, лежа в постели, когда их тела были ещё влажными, а дыхание выравнивалось, Хёнджин задал вопрос, который, видимо, давно его мучил. Он говорил в потолок, избегая взгляда:

— Как тебе не противно? Всё это. Я же... не человек. Чешуя в некоторых местах. Когти. Рога. Вкус... другой. Температура. Как ты можешь хотеть этого?

Феликс повернулся на бок, оперся на локоть и смотрел на него.

— А как тебе не противно заниматься этим с человеком? — парировал он. — Мы же хрупкие. Теплокровные, потеем, стареем, болеем. Вкус, как ты говорил, «сладковатый и пресный». Как ты можешь хотеть этого?

Хёнджин фыркнул, но не ответил. Вместо этого он резко поднялся, подхватил Феликса и посадил его на кухонный стол, встав между его расставленных ног. Он взял его лицо в свои руки, заставляя смотреть прямо в свои жёлтые, вертикальные зрачки.

— Потому что ты — исключение, — проговорил он, и в его голосе не было насмешки. Была суровая правда. — Ты не просто человек. Ты — тот, кто увидел меня. Не демона-исправителя. Не монстра. Меня. Сломанного рога и мятежный хвост. Ты взял и... встроил это в свою жизнь. Как факт. Без паники. Это... это сильнее любой магии.

Феликс слушал, и его руки медленно поднялись. Он начал водить пальцами по груди Хёнджина, вырисовывая невидимые узоры на его коже, а потом опустил ладонь ниже, к основанию его хвоста, к тому самому «корню», и начал медленно, уверенно массировать.

— А я хочу этого, — тихо сказал Феликс, — потому что ты — единственный, кто увидел меня. Не идеального студента. Не зажатого невротика. А того, кто сидит на полу и ревёт. Кто боится собственных мыслей. Кто... нуждается. Ты не пытался меня «починить». Ты просто... остался.

Это и был их баланс. Взаимное признание самой тёмной, самой уязвимой части друг в друге. Не вопреки их природе, а через неё.

Но одна мысль начала терзать Феликса всё сильнее. Он видел, как Хёнджин иногда замирает, прислушиваясь к чему-то за гранью восприятия. Чувствовал его скрытое напряжение, когда в воздухе витал запах серы не от него. Хёнджин был связан с ним, но его мир — мир демонов — рано или поздно должен был предъявить свои права. И Феликс был смертным. Хрупким. Временным.

— Сделай меня демоном, — выпалил он как-то вечером, прямо посреди ужина.

Хёнджин поперхнулся своей порцией энергии (которую он поглощал из специального кристалла).

— Что?

— Ты же можешь. Или знаешь, как это делается. Сделай меня как ты. Чтобы я не старел. Чтобы они не могли просто... забрать тебя, а меня выбросить. Чтобы мы были... одной породы.

Хёнджин долго смотрел на него, лицо его стало каменным.

— Это не романтично, Феликс. Это больно. Ужасно больно. Это растяжение души, переплавка сущности. Ты будешь кричать так, как не кричал никогда. И нет гарантий, что выживешь. Или останешься собой.

— Я и так не совсем себя помню с тех пор, как в моей спальне поселился демон, — парировал Феликс, но в глазах у него была стальная решимость. — Я не хочу терять тебя. И я не хочу быть твоей слабостью, из-за которой тебя накажут. Я хочу быть твоим... партнёром. На равных.

Хёнджин видел, что его не переубедить. Он вздохнул, потер ладонью лицо.

— Ладно, чёрт с тобой. Но если умрёшь — я тебя в следующей жизни найду и придушу.

---

Мир Хёнджина встретил их враждебным гулким эхом и багровым, бестеневым светом. Воздух был густым и едким. Феликса, которого Хёнджин вёл за руку, сразу же начали провожать взглядами. Не демоны-клерки, а другие, более дикие сущности. Они шныряли в тени скал, похожих на сгустки застывшей боли, и шипели, обнажая клыки. Они чуяли в нём нечто невероятное — новую, чистую, человеческую душу, зашедшую в самое сердце тьмы. Это был запах, от которого у них текли слюни.

Хёнджин рычал на каждого, кто приближался, его хвост стоял колом, готовый к атаке. Он крепче сжимал руку Феликса, который шагал, стараясь не оглядываться, хотя каждый инстинкт кричал ему бежать.

Они пришли в ту самую пещеру-канцелярию. Смотритель, та самая «Шишка», казался ещё более огромным и недовольным.

— Хван Хёнджин. Наглец и бездарь, — заскрипел голос. — Ты не только провалил миссию, но и привёл сюда это? Живой светильник?

— Я выполнил миссию! — парировал Хёнджин, выставляя вперёд Феликса, который стоял, стараясь не дрожать. — Он исправлен! А теперь... он хочет присоединиться. Добровольно. Он просит Перерождения.

В пещере воцарилась тишина, которую нарушал только тяжёлый, задумчивый скрежет Смотрителя.

— Добровольное Перерождение? Смертный? — в его голосе прозвучало что-то вроде... интереса. Такого же холодного и опасного, как лезвие бритвы. — Интересный случай. Больно будет, человечек. Очень.

— Я знаю, — твёрдо сказал Феликс, и его голос не дрогнул.

Процедура... её нельзя было описать словами. Это было выворачивание наизнанку. Горение без пламени. Ледоход в жилах. Феликс кричал, пока не сорвал голос, его тело корчилось в спазмах на холодном каменном полу, а Хёнджин стоял рядом, сжав кулаки так, что из-под когтей сочилась чёрная субстанция, не в силах помочь.

А потом всё стихло.

На полу, где лежал Феликс, теперь лежало... нечто иное. Он дышал. Но его кожа отливала легчайшим, едва уловимым перламутром. Из спутанных светлых волос торчали два маленьких, изящно изогнутых рожка, тонкие и острые, как шипы розы. Когда он открыл глаза, они были уже не просто янтарными. В них горел внутренний огонёк, и зрачки стали вертикальными, как у Хёнджина, но меньшего размера, больше похожими на кошачьи. И из-под его спины медпенно выполз... хвостик. Не длинный и мощный, как у Хёнджина, а тонкий, гибкий, с милым кисточкой на конце, которая нервно подрагивала.

Он поднялся на дрожащих ногах. Он был всё ещё Феликсом. Но другим. Их.

Хёнджин смотрел на него, и в его глазах смешались облегчение, боль и безудержная гордость. Он шагнул вперёд, но его опередил его собственный хвост. Тот большой, непослушный хвост медленно, почти благоговейно, подполз к новенькому хвостику Феликса и осторожно, игриво коснулся его кисточки.

Новый хвостик Феликса дёрнулся, а потом... обвился вокруг кончика хвоста Хёнджина. Дружески. Приветствуя.

Смотритель фыркнул, что прозвучало как обвал камней.

— Ладно. Засчитано. Как «особый случай наблюдения». Убирайтесь. И пусть он научится пользоваться этим, — он кивнул на рожки и хвост Феликса. — А то здесь такое милое быстро ломается.

Хёнджин не стал ждать повторения. Он подхватил Феликса, ещё слабого, но живого, и понёс к порталу. На выходе он обернулся и бросил последний взгляд на свой старый, ненавистный кабинет.

— Что теперь? — тихо спросил Феликс, прижимаясь к его груди, его новый хвостик бессознательно обвивал запястье Хёнджина.

— Теперь, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые зазвучала не ирония, а чистая, безудержная надежда, — мы идём домой. И учимся жить заново. Вдвоём. Точнее... втроём, — он кивнул на два хвоста, которые уже мирно переплелись между собой.

И когда портал закрылся, оставив их в знакомой, тёплой темноте квартиры, они знали — самое страшное и самое невозможное было позади. Впереди была вечность. Странная, нелепая, полная своих сложностей (как, например, научить новые рожки не цепляться за свитера). Но их вечность. Демона, который нашёл своё солнце. И бывшего человека, который ради этого солнца добровольно стал частью его ночи.