Глава 12 Мария и Саша
Энн добавила:
- А ты так с каждым знакомишься?
Я рассмеялась.
- Нет. Только с тобой. – и вдруг улыбка сошла с моего лица. – Так, погоди, ты что, плачешь? Да ладно? Ты серьёзно? Ревёшь? Не думала, что всё так обернётся.
- Не очень-то приятно иметь клеймо школьного стрелка. – отрезала Энн, её губы задрожали.
- У меня тоже это клеймо. Но я не умерла от этого.
- Неужели? Ты врёшь. Может, умерла часть тебя. Ведь ты уже явно не такая, какой была раньше. И даже если ты пытаешься сказать что-то другое, думаю, ты и сама знаешь, что в любом случае изменилась. Я не знаю тебя, но знаю, что говорю правду. Сама ведь такая! – жалобный и дрожащий голос Энн перерос в крик.
- Слушай, ты сошла с ума!
- Да, я знаю! Поэтому и совершила то, что совершила! И ты тоже больная на голову! Мы все! Но я не хотела делать этого. Я не хочу быть террористкой, желаю вернуть всё назад!
По щекам Энн потекли слёзы. Девушка уткнулась в моё плечо и тихо стала шептать: «Мне очень жаль, я не хотела!». В Энн, выглядевшей тогда такой беззащитной и отчаявшейся, я видела себя. Это ударило в моё сердце с неистово сильной болью, заставив схватиться за него. В голове не было ни единой мысли. В груди щемило. По моему телу будто бы пробегали электрические разряды, многочисленные электрические разряды, заставляя моё тело покрываться мелкими мурашками. Было ощущение, что я вновь вернулась в тот момент, когда поняла, что устроила стрельбу. На чердаке. Меня будто бы убивало, разрывало изнутри, эта боль словно иголкой проходило через сердце. Сейчас я чувствовала то же самое. Я будто бы вернулась назад, это пугало. От этой боли было не скрыться, она бы нашла меня где угодно, ибо то, что я пообещала себе забыть произошедшее, не могло по-настоящему заставить меня позабыть то, что я убила детей, у которых, возможно были планы на будущее. Детей, которые, возможно, сидя дома, думали о том, кем будут работать, когда закончат институт или университет, это чувство вины было убийственным, таким ужасным, но я должна была не допустить того, чтобы Энн была в таком же отчаянии, что и я!
- Энн, послушай меня! Сначала скажи, в чём была причина стрельбы! Она просто должна быть, обязана! Не иначе! – говорила я, одновременно гладя свою новую знакомую по голове, пытаясь успокоить её.
- Причина? – девушка подняла на меня заплаканные глаза. – Причины нет.
- Как нет?
- Это решение было не моим. Мой одноклассник сначала подкинул мне эту идею, а потом, честно сказать, я сама решилась.
Удивление мелькнуло искажением на моём лице: я недоумевала.
- Как это так – одноклассник подкинул тебе эту идею?
- Сейчас расскажу.
Энн зажмурилась и прислонилась к стене, в попытках вспомнить то, что с ней произошло. Постепенно её голову начали охватывать болезненные воспоминания: тяжело вздыхая, обрывая нить рассказа совсем изредка, Энн стала рассказывать мне о случившемся. Голос её тихим шёпотом, эхом, разлетался по камере и, казалось, впитывался в решётки, оставаясь там навсегда:
- В тот день, девятого октября, всё было в порядке. Я шла утром в школу, ничего не предвещало беды, но вдруг позади меня возник Петька – тот самый одноклассник, сказавший мне об этой ужасной идее. Он догнал меня и, как сейчас помню, весёлым, даже, скорее, радостным тоном, произнёс вопрос, не хочу ли я отомстить его однокласснику, который высмеял Петю при всём классе. А я была влюблена в Петьку, даже, скорее, я его очень любила. Я сразу же согласилась – не было причин обратному. Я готова была лишь на простой разговор с этим его одноклассником, но едва я сказала о своём согласии, Петя произнёс о том, что для этой мести нужно устроить в школе стрельбу. Сначала я отказалась, однако на следующий день по всему классу разлетелись мои переписки с Петей о том, как я его люблю – Петя обещал никому не говорить, ведь это было не взаимно! А ещё он распустил сплетни – страшные, ужасные сплетни обо мне, которым толком даже никакого подкрепления не было! И моя лучшая подруга, Лариса, отвернулась от меня, встала на сторону Пети. Девчонки стали распускать и другие сплетни, кидать в мою сторону едкие смешки – неделю я жила так, словно находилась в аду! А мама – ей было всё равно. Едва я предпринимала попытки хоть как-то поговорить с ней, она отмахивалась работой. И я решилась. Вот только мстить хотелось не обидчикам Пети, а ему самому. Украла пистолет из сейфа отца – он у меня где-то в правоохранительных органах работает – и пришла в школу. Не помню, что было дальше – лишь полицейские сирены и три трупа: Петьки, Ларисы и учительницы химии, которая меня унижала при всём классе.
Энн закончила свой рассказ, на секунду в камере воцарилось молчание. Я обдумывала всю историю, и на душе словно стало тяжело, так, как никогда ранее. Мне было жаль Энн, я даже не пыталась корить её за содеянное, как это делала сама с собой. И хоть в подробностях Энн ничего мне не рассказала, я видела, как блеск слёз отражается в её глазах, как дрожит её голос – я чувствовала эту боль, чувствовала и знала – это всё правда, и она очень болезненна для Энн. Теперь я понимала, что мы с ней так похожи, и одновременно с тем так отличаемся друг от друга, не так, как мне показалось немного ранее, до того момента, как она не начала свой рассказ. Мне бы не хотелось, чтобы девушка, которая и так натерпелась всего ужасного, грустила. Хотелось поддержать её, я сказала первое, что пришло в голову, тем самым нарушив тишину мгновения, длившуюся, словно целую вечность:
- Энн, Петька сам виноват!
По щеке Энн покатилась слеза.
- Ещё обидно, что мы с Ларисой перестали дружить. – произнесла девушка и прижалась ко мне. – Знаешь, я видела переписки лучших подруг в нашем общем чате, они такие милые, переписки эти! Подруги, коим и принадлежали эти переписки, поддерживали друг друга, писали что-то ласковое. Я думала, у меня и Ларисы всё будет так же. Конечно, большую инициативу в общении с ней проявляла я, но у меня всё же было ощущение, что и я обрела лучшую подругу.
- Я тебя понимаю. – сказала я и почувствовала, как к глазам подступили слёзы.
- Ты плачешь?
- Нет.
- Как же хочу увидеть переписки с Ларисой, когда у меня будет телефон. Мама сказала, завезёт его ко мне завтра. Полицейский разрешил. На два часа.
- Может, не нужно?
- Нужно. Я уже всё обдумала. – девушка скривила некое подобие улыбки на своём лице, хотя по её щекам всё ещё непроизвольно стекали слёзы. – Просто я тоже хочу себе лучшую подругу. Как думаешь, у меня она появится?
- Обязательно. Выберемся отсюда – и ты найдёшь её.
- Когда? Суд склоняется к решению, что я буду находиться под арестом двадцать лет!
- Мы собираемся сбегать через полтора месяца. – шёпотом произнесла я. – Ты ведь с нами?
Глаза Энн загорелись.
- Конечно, конечно, конечно! – взвизгнула она. – Это ведь твоя задумка?
- Нет. Парня из камеры. Он уже придумал план, по крайней мере, так сказал мне. Но, в любом случае, это неплохая идея, верно?
- Более чем! А у него, у парня этого, точно есть план?
- Не знаю. Но так он мне сказал. Думаю, пока не наступил тот день, когда мы будем бежать, я и ты этого не узнаем.
- Но я знаю, что всё будет хорошо.
- Обязательно.
Энн была такой радостной, что словно являла собой свет. Глядя на это, я невольно улыбнулась. На моём прежде каменном лице проступило счастливое выражение.
Я прижала к себе Энн и ненадолго прикрыла глаза. Неимоверно хотелось спать. За время пребывания здесь я на удивление сильно устала, от чего и провалилась в забытье почти сразу же, как закрыла глаза.
***
- ... Где эта чертовка? Мне нужно поговорить с ней! Срочно! Рая, да. Раиса Томпева.
Женский голос разбудил меня, я не сразу поняла, что чертовкой меня называет Мария Анатольевна. Конечно, было непривычно слышать такое от доброй соседки, но я действительно совершила ужасное, из-за этого её реакцию посчитала совершенно нормальной. Но всё равно, в груди что-то кололо, а в горле застрял комок.
Мария Анатольевна подбежала ко мне. Я увидела, какая она уставшая. Глаза Марии были красные от слёз, видя это, я невольно выкрикнула:
- Простите. Простите, пожалуйста! Я не хотела!
Мария сжала руки в кулаки.
- Не хотела? – Марию Анатольевну переполняла ярость. – Знаешь, что, Томпева? Скажи это двадцати людям, которых ты и твой дружок убили! Не хотела она! Да мне всё равно, чего ты там не хотела!
- Успокойтесь, пожалуйста!
- А ты не перебивай меня! Ты – террористка, я тебя в своём доме больше видеть не хочу! И Сашу ты больше не увидишь, ясно?
- Сашу я должна увидеть! – возразила я.
- Нет! Эту маленькую девочку я не отдам такой, как ты. Не представляешь, как я сейчас расстроена. Я хочу придушить тебя! Ты такая же, как твоя мать.
- Мать? Над моей матерью не издевались в школе! Её не запирали на школьном чердаке ночью, она не боялась каждый раз заходить в класс, потому что её там каждый день встречали с издёвками и насмешками, даже если шёл урок.
- Я всё понимаю, Раиса, ты не хочешь верить. Но твоя мама – школьный стрелок. И после этого она и начала пить. Сколько, ты думаешь, ей сейчас лет?
- Сорок восемь.
- Рая, как же нагло врали тебе столько лет! Ей тридцать пять, в пятнадцать она устроила стрельбу, в семнадцать забеременела. Да, прямо в тюрьме! А спустя три месяца вышла из тюрьмы, спустя шесть месяцев родила тебя. Саша, как ты знаешь и так, не родная. Из детдома. Или это для тебя это было секретом? Неужели ты ничего не помнишь, Раиса? Неужели ты забыла всё, что с тобой в жизни происходило?
- Возможно, и забыла. Но Сашка родная мне, может, не генетически, но я люблю её, как сестру, родную сестру! А ты убьёшь её, уничтожишь мою любимую Сашеньку, если оставишь её себе!
Я говорила это невпопад, с каждой секундой забывая, как правильно говорить. Губы от дрожи едва могли искажаться, выдавливая слова, а язык точно не хотел, чтобы я произносила эти слова, словно пытался уберечь.
- У меня больше нет времени на то, чтобы болтать с тобой. Знай только одно – ты убийца и от этого уже не избавишься. Думать надо было раньше.
От подступившей к горлу горечи я заплакала, дрожа от мерзкого ощущения, будто где-то внутри раскрутился ураган. На чердаке после стрельбы я почти не плакала. На суде вообще не испытывала никаких эмоций, полное опустошение. В камере боль только начала просыпаться. Но сейчас мне было так больно, что я не плакала, а рыдала навзрыд, прикрывая своё лицо руками. Я потеряла самого близкого мне человека, и от этого хотелось кричать, но крик застрял где-то в горле.