Аудитория 306
Марина Лебедева всегда приходила раньше всех. Утренний университет был особым — пустые коридоры, слабый запах кофе из автоматов, шорох бумаг за закрытыми дверями деканата. Ее любимое место — третья парта у окна в 306-й аудитории. Там солнечный свет падал как в старых фильмах — косо, мягко, будто сцена в театре.
В рюкзаке — блокнот в кожаной обложке, ручка с чернилами "ночного синего", томик Цветаевой и термос с облепиховым чаем. С осени она полюбила одиночество — точнее, научилась в нем прятаться. После расставания с Ильёй из параллельной группы осталась только подруга Вика и книги.
— Всё ещё гнездитесь у окна? — раздался знакомый голос.
Это был Кирилл, одногруппник. Высокий, небритый, всегда с наушниками. Они учились вместе с первого курса, но ближе не стали. Кирилл всегда смотрел на мир сквозь иронию, а на Марину — как на задачу, которую лень решать.
— А вы всё ещё опаздываете, — не оборачиваясь, бросила она.
Через пять минут вошёл профессор Алексей Воронцов. Тридцать пять, но выглядел моложе. Рубашка в тонкую полоску, шарф как у французского поэта, кожаная сумка вместо портфеля. Он преподавал классическую литературу — читал не по бумажке, а как будто жил вместе с Достоевским и пил вино с Набоковым.
Он заметил Марину сразу. Точнее, не заметить было трудно. Она слушала по-настоящему. В глазах — вопросы, в записях — собственные мысли, не пересказ. Алексей с первого курса запомнил её фамилию, а теперь всё чаще ловил себя на желании узнать больше: что она читает, с кем дружит, почему выглядит такой взрослой и потерянной одновременно.
— Сегодня Томас Манн, — сказал он, раскладывая книги. — Вопрос — можно ли быть счастливым, зная, что ты предаёшь свои ценности?
Аудитория замерла. Все ждали начала.
Алексей посмотрел на Марину дольше, чем нужно. Он не знал, заметила ли она. Он надеялся, что — нет. И боялся, что — да.
После пары студенты разбрелись, а она осталась, как часто бывало.
— Профессор, — начала она, неуверенно. — А вы когда-нибудь меняли свои убеждения… из-за человека?
Вопрос повис между ними. В этом было что-то личное, слишком взрослое для двадцатилетней студентки.
— Меня заставляли. Но это не одно и то же, что решиться самому, — тихо ответил он.
Снаружи шел снег.