Виктория и кофе с корицей
— Он снова на тебя смотрел, — произнесла Вика, облокотившись о край кружки с латте. — Примерно как Ральф Финнс на Джульет Бинош в Английском пациенте. Только ты упрямо не замечаешь.
Марина вздохнула и посмотрела в окно маленького кофейного уголка на углу улицы Чехова, где они часто проводили вечера. Снег лениво кружился за стеклом, как в замедленной съемке, создавая иллюзию спокойствия.
— Ты всё придумываешь, — ответила она, неуверенно улыбаясь. — Он просто... внимательный. К каждому. Он преподаватель.
— Нет, детка, — Вика прищурилась. — Я видела, как он поправил галстук, прежде чем войти в аудиторию. Он никогда так не делает. Только на кафедральные собрания. Это был галстучный момент, поверь мне.
Марина вспыхнула. Конечно, она тоже заметила. С тех пор как начался новый семестр, профессор Воронцов начал одеваться иначе. Черный приталенный костюм, белоснежная рубашка, узкий галстук в оттенке темного бордо. Его стиль стал кинематографичным — как из чёрно-белого французского фильма.
И что-то происходило каждый раз, когда он в начале лекции неторопливо снимал пиджак, закатывал рукава на локтях — точно, аккуратно, с почти интимной сосредоточенностью. Марина чувствовала, как у неё перехватывает дыхание, когда она ловила взгляд на его запястьях, где были видны вены и часы с кожаным ремешком. Мужские руки — нечто большее, чем она могла описать словами.
— У тебя мурашки, — шепнула Вика с усмешкой.
— Это просто холодно, — пробормотала Марина и сделала глоток облепихового чая.
---
Тем вечером, лёжа на кровати с книгой, Марина думала не о сюжете, а о голосе Воронцова. Его интонации были как музыка. Он не просто читал лекцию — он как будто рассказывал душевную исповедь, вплетая литературу в живую ткань жизни. В каждое слово он вкладывал что-то личное. И она ловила эти интонации — как тайные письма, адресованные не всем, а только ей.
Может, он тоже чувствует? Или это всего лишь моя фантазия?
Она хотела перестать думать. Но сердце — предатель — выбивало ритм из строки, которую она только что прочитала: «Он был невозможным. А потому — таким желанным».