Жалость.
Снежные хлопья тихо падали на смоляные волосы и неприкрытые тонкие плечи, уличные фонари освещали тёмные переулки тусклым светом, под ногами хрустел снег. Стояла явно середина января, но руки почему-то совсем не мерзли.
— Что ты тут делаешь? — из тени ближайшего фонаря выплыла хорошо знакомая фигура.
— Папа? — голос звучал слишком тихо, даже хрипло.
— Аня, — лицо озарила лучезарная улыбка, но во взгляде, что в неё упирался, читалась нескрываемая грусть. — Не хочешь потанцевать?.. — бархатный мужской голос завораживал, фигура стала медленно приближаться. —…В последний раз.
В один момент крепкие руки обвили дрожащую талию и унесли в медленном танце.
— Я и не замечал какой ты стала красавицей, — мужчина расплылся в улыбке и на фарфоровых щеках появились ямочки(самая яркая часть его «образа»). Он словно весь светился, как снег в лучах утреннего солнца. — И такой взрослой…
Из карих глаз хлынули струи слез, покатились вниз, оставляя за собой солёные дорожки, блестящие в свете фонаря.
— Не плачь. Всё равно не поможет, — тень легко смахнула быстро скатывающуюся слезу с холодной щеки и прижала маленькое тело ещё ближе.
Внезапно вокруг двоих стали раздаваться звуки тихой мелодии.
— Нет! Я не хочу! — потоки слез лишь увеличились, а голос стал звучать как из ведра. Раздавалось эхо. Руки с силой вцепились в крепкое плечо.
— Я люблю тебя.
Последние слова мужчина произнёс почти безмолвно. Только шевелил губами и медленно махал рукой.
— Что?! — всё вокруг стало меняться. Фонари уже не светили, а все снежинки растаяли, остались лишь мелкие лужи. Из мира будто высасывали все краски через трубочку.
Привычные глазу виды окончательно исчезли, туман рассеялся, и Аня резко распахнула мокрые от слёз глаза.
Будильники, один за другим, надрывались дикими воплями, под дивный аккомпанемент маминого голоса.
— Просыпайся, — мама, от привычного облика которой в последнее время осталась лишь тусклая тень, стояла рядом с кроватью Садовской. Она пыталась казаться сильной, держать голову высоко поднятой, но Аня видела, что за всем этим образом сильной женщины скрывается маленький ребёнок, нуждающийся в поддержке. — Сегодня, хочешь ты этого или нет, но ты пойдёшь в колледж.
Последние две недели для Садовской слились в один огромный день сурка. День за днём она лишь плакала и спала, плакала и спала, плакала и… Но она ведь имеет на это право. Ведь так…? Тогда почему же она чувствует себя такой никчёмной?
— Его больше нет, мам…
— Он всегда будет здесь.
Еда и напитки потеряли вкус, больше не приносили удовольствия. Ничего уже не приносило удовольствия. Весь мир стал бесцветным и блеклым, а её комната стала похожа на склад ненужного хлама, среди которого, в самой середине, лежал самый большой и самый ненужный хлам. Лежал, свернувшись калачиком, дырявя холодным взглядом, молчаливую стену. Как-будто она могла что-то ей ответить. Как-будто знала ответы на все вопросы. Как-будто могла помочь. Но она не могла. И единственное, что оставалось Садовской — продолжать молча пялиться в стену, задыхаясь от слёз.
А искал ли её кто-то эти две недели? Очевидно же, что нет. Ни единого пропущенного звонка или смс. Ни единого напоминания о том, что она кому-то нужна. Ни одного намёка на любовь. Хотя Аня уже и не была уверена нужна ли ей эта любовь. Она привыкла быть одна.
Да. Есть ведь Полина. Но даже она за всё это время ни разу не позвонила. Даже она.
Черт с ними.
Стерев снова проступившие слезы с глаз, она поднялась с кровати и вяло побрела в ванную. Безразличие накрыло с головой, не давая больше ни одной слезе коснуться бледной кожи. Смотрит на себя в зеркало и не понимает кто там стоит. Явно не Садовская. Точнее это была не совсем она. Из зазеркалья на Аню пялилось что-то издалека напоминающее её. Будто сошедшее с картин Пикассо: бесформенное, странное, неестественное. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, некогда яркие радужки, что так красиво блестели на солнце, потускнели. Смотреть тошно.
А насрать. Даже если в колледж она придёт в мешке из-под картошки, никто и взгляда не поднимет. Какой смысл выглядеть лучше? Можно конечно построить из себя жертву, поплакать прилюдно или нарочито хмуро выглядеть, ведь именно так делают, когда хотят обратить на себя внимание? Проблема только в том, что Садовскую внимание не интересует. Гораздо больше её интересует как скоро всё это закончится? Как скоро она сможет вновь просто лежать и плакать? Садовская привыкла к этому состоянию. Слишком привыкла.
В хороших иностранных фильмах в таких случаях обращаются к психологу или даже психотерапевту. Но жизнь это не хороший иностранный фильм, и давно бы пора смириться с этим, Аня.
Никто тебе не поможет.
***
Садовская не сразу поняла почему в месте, где раньше никто её не замечал, и, кажется, вообще не знал о её существовании, сейчас все пялятся так, словно она голая стоит посреди коридора. Хотя именно так она себя и чувствовала. Голой. Беззащитной. Уязвимой.
Ну конечно.
Они всё знают.
Эта мысль так резко врезалась в сознание Садовской, что она даже слегка отшатнулась.
Толпы людей проносились мимо так же быстро, как и мысли в этой маленькой чёрной голове. Десятки глаз пялились, пытаясь разглядеть в бледном лице нужные для обсуждения эмоции. Те, о которых можно будет поговорить на парах с преподавателем и на обеденном перерыве с другом. Они ждут слёз и истерик, но получают лишь отсутствующий взгляд и хладнокровное спокойствие.
Никого ведь не волнует её реальное состояние, они могут только осуждать. Не исключено, конечно, что есть те, кто действительно сочувствует Ане, только вот, что ей от этого сочувствия? На кой черт оно ей сейчас?! С грустью сказанные слова не вернут ей человека, вложившего в неё всю свою жизнь. Они не вернут её к тем прогулкам по парку возле дома, не вернут к скрипящим качелям на углу детской площадки, с которых она не раз падала прямо в руки отца, не вернут к растаявшему шоколадному мороженому, что папа покупал ей каждый раз после работы. Они лишь делают хуже. Возвращают в тот день, когда Аня нашла плачущую мать в кресле на втором этаже и заставляют снова проживать эти ужасные две недели, проведённые в слезах и жалости к себе. Но людям этого не скажешь. Сразу посчитают эгоисткой, не ценящей «заботу».
«Спасти не удалось. Мне очень жаль.»
Слова застревают стальным комом поперёк горла и единственное, что может в этот момент Садовская, медленно спуститься по стене и тихо рыдать, прикрывая рот дрожащей рукой, чтобы всё-таки не закричать.
Чтобы все эти лица сказали, если бы прямо здесь и сейчас Аня дала волю своим эмоциям и разрыдалась? Ответ очевиден. Поэтому Садовская делает именно то, за что критиковала мать — она закрывается ото всех любопытных в свою прочную броню из безразличия и ложных эмоций. Так намного комфортнее и спокойнее. А поплачет она, когда придёт домой и закроется в своей маленькой синей комнате.
***
Прошло уже две недели как Вадим не видел знакомых карих глаз и вечно съезжающих с носа очков на своих парах. Две недели он не видел свою любимую студентку. Две недели не находил себе места и две недели не мог понять какого хрена происходит и почему все вокруг шепчутся? Что за тема такая? Так и не понял бы наверное, ведь был занят мыслями о кое-чём более важном, точнее о кое-ком, пока однажды утром, в один из дней этих отвратительных двух недель, разбирая какие-то документы в своём излюбленном месте в учительской за шкафом, он не стал случайным свидетелем разговора двух преподавателей гуманитарных дисциплин:
—…Я думала, несчастный случай… — мужчина явно остался незамеченным, поэтому не молодые преподавательницы продолжили свой разговор, явно начатый ещё в коридоре на пути в этот кабинет. А Соколовский воспользовался моментом, чтобы подслушать.
— Насколько я знаю — так и есть. Многое мне конечно не известно, но, если верить Елене Витальевне, там всё серьёзно. Не довезли до больницы каких-то два километра, скончался в машине скорой помощи от полученных травм… — кто-то из преподавателей отхлебнул чай или кофе, наверное, чтобы смочить пересохшее горло. —…Елена Витальевна ещё сказала сильно не нагружать эту девочку, мало ли.
— С какого она курса?
— Со второго финансового. Вторую неделю уж не ходит, не знаю как программу нагонять будет…
В этот момент пазл в голове Соколовского окончательно сложился и лоб прошиб холодный пот от осознания. Он пулей вылетел из преподавательской, чем естественно испугал двух женщин, сидящих на диване у входа, и хотел бежать в свой кабинет за журналом, чтобы отыскать там знакомую фамилию, набрать тот самый номер телефона и звонить до тех пор, пока кто-нибудь не поднимет трубку и не скажет, что с ней всё в порядке. Пока он сам в этом не убедится. Господи, почему он не додумался до этого раньше? Но его порыв остановила еле заметная в толпе студентов темная макушка и едва уловимый запах табака.
Она здесь.
Пронеслась мимо него так же быстро, как он выбегал из кабинета преподавателей. По расписанию, которое Вадим Мистер-идеальный-преподаватель Александрович уже выучил от корки до корки, сегодня не было пары с группой Ани. Почему-то именно сейчас Вадим пожалел, что отказался от нескольких дополнительно поставленных пар с этой группой, ещё в начале своей, так сказать, «карьеры» в этом колледже. Ужасно пожалел.
Но он дождётся их индивидуальных занятий, которые должны быть уже завтра. Он дождётся и ему снова придётся сдерживаться, чтобы не заключить её в свои объятия.
***
День тянулся отвратительно медленно, словно густой мёд с ложки. Она ненавидит мёд. И этот день она тоже ненавидит. Ей противны эти надменно-сожалеющие люди, и эти лицемерные слова поддержки, от тех, кто раньше её ни во что не ставил. Даже преисполненная горем и скорбью по любимому человеку, Садовская не забудет всего того, что они сделали ей. Вряд ли она вообще когда-нибудь их забудет.
Очень скоро всем надоест играть в театре любви и сочувствия к Садовской и всё снова станет как прежде. Она снова станет никем, а они снова будут тихо смеяться над ней, просто возможно сейчас чуть менее открыто. Отличный сценарий.
Сейчас Аня вдруг вспомнила, что завтра вторник, а значит новое дополнительное занятие с Вадимом Александровичем и от этой мысли ей почему-то стало чуть спокойнее. Она кажется видела преподавателя сегодня по дороге в кабинет экономики. Рассмотреть как следует ей его конечно не удалось, ну потому что, знаете, трудно хорошо рассмотреть что-то, когда пытаешься не опоздать на пару.
Удивительно, Садовская. Тебе так херово, а ты всё ещё переживаешь из-за опоздания.
Это точно был Вадим Александрович, потому она уже точно где-то слышала аромат этого парфюма. Где-то на первом дополнительном занятии, когда между их лицами было чуть больше семи сантиметров. Она точно не могла ошибиться. И она совершенно точно видела и чувствовала как он смотрел в след её быстро удаляющейся фигуре, стоя там, в толпе студентов, так же неприлично пялящихся на неё.
***
«Дорогой Дневник, мне всегда очень страшно, когда накатывают эти чувства.
Одиночество.
Жалость.
Тоска.
Я снова плачу, правда уже не знаю точно от чего. Все чувства и эмоции спутались между собой в огромный ком, вставший поперёк горла. Чувство разрушающей пустоты внутри растёт с каждым приступом жалости к себе, сменяющейся гневом и чувством собственной ничтожности. Каждый раз думаю, что не справлюсь и завтра утром не проснусь.
И от этого становится ещё страшнее…»
Последний раз личный дневник Аня вела классе в пятом или шестом. Она хватается за него каждый раз, когда в её жизни происходит что-то новое(потому что однажды где-то она услышала, что вести личный дневник полезно в таких ситуациях), несмотря на то, что ей тяжело писать о своих чувствах. Выворачивать себя вот так изнутри наружу. Давно понятно, что она довольно закрытый человек и даже с близкими людьми не всегда бывает открыта. Садовская всё ещё не выяснила почему. Никаких детских травм у неё нет, в детстве у неё было много друзей(в принципе, как и у многих), но отношение к людям портилось прямо пропорционально количеству времени проведённому в этом мире. Чем старше становилась Аня, тем тяжелее ей было заводить знакомых или друзей. С тех светлых, пахнущих сладкой ватой пор, осталась одна единственная подруга, дружба с которой в последнее время терпит не лучшие изменения.
И что мы имеем в сухом остатке?
Девушку, без единого друга в родном городе и без надежды на что-то лучшее.
Одиночество.
«…Усталость. Ещё я чувствую усталость. Неимоверную усталость от постоянных срывов и слёз. Мне надоело постоянно находиться в состоянии беспомощности, но я чувствую, что уже не контролирую всё это. Я не знаю что это. Может депрессия, может просто сильная апатия, но со мной определённо что-то не так.
Мне страшно.
Мне одиноко.
И когда я успокаиваюсь мне не становится легче, мне становится никак.
И каждый раз, когда к горлу снова подкатывают слёзы, мне хочется одновременно двух вещей: чтобы меня все оставили в покое и больше никогда не трогали, и чтобы меня кто-то крепко обнял и больше никогда не оставлял.
Самое страшное, что я ведь могу смириться с этим состоянием и тогда меня точно уже не спасти…»
Садовской всё чаще стало казаться, что с каждой новой истерикой она становится ещё более «мёртвой». Ну нет после них ни чувства силы, ни чувства мудрости, ничего не меняется. В том то и дело, что становится только хуже.
Аня раньше не замечала за собой таких затяжных периодов апатии. Всё это началось после смерти отца. Он стал апогеем этого состояния. Он его создал. Точнее не он, а то что осталось после него. Чувство тоски. И далеко не светлой.
Из-за этого же чувства она не спит по ночам, а потом засыпает на парах. Просто потому что мозг уже не выдерживает. Ни одна живая клетка в её теле больше не вынесет ещё одного срыва. Ей нужно забыться. Она постоянно сидит в доме. В том самом доме, где когда-то она видела папу каждый день. Каждый день улыбалась ему на прощание и целовала в щёку с двухдневной щетиной. Каждый день видела как он ругается с мамой на кухне, по только Богу известной причине. Её родители не идеальные, далеко не идеальные. Они совсем не пример для подражания. Они довольно строгие, редко идут на уступки, слушают только себя, с ними бывает очень тяжело, но они её родители.
Аня любит своих родителей.
Аня любит своего папу.
Аня скучает.
«Вчера мне снова приснился отец. Он снова улыбался и сиял, словно ангел во плоти. Я снова проснулась на мокрой от слёз подушке и с красными глазами.
Он попросил станцевать с ним последний раз(значит ли это, что он больше не придёт?), а вокруг нас играла та самая песня с моего выпускного в младшей школе. Я запомнила её тогда.
Я чувствовала такое волнение и радость от всего происходящего. Естественно, я не понимала, что сплю, поэтому всё казалось таким привычным. И танцевали мы также, как тогда на выпускном: немного несуразно и как-то по-детски, но оттого этот танец и вызывал столько тепла.
Но всё слишком быстро закончилось. Чем громче звучал будильник, тем быстрее ко мне возвращалось чувство тоски и одиночества, и из глаз снова текли слёзы. Как мне надоело…»
Будильник звонит ровно в «6:00».
Садовская снова всю ночь не сомкнула глаз, зато накатала целую поэму из жалости к себе в блокноте, который уже изрядно потрепала жизнь. Ей снова нужно идти в колледж и видеть все эти лицемерные улыбки. И её снова тошнит.
***
— Нет, Прокофьев, Вам надо искать энергию кинетическую, а не потенциальную, — Вадим устало потёр переносицу, кажется у него начинается мигрень. — Кто-нибудь может прочесть задачу ещё раз специально для Дмитрия?
Два десятка глаз уставились в свои учебники, никто не хотел оказаться на месте несчастного Прокофьева. Во время пар Вадима Александровича каждый сам за себя. Тут нет места дружбе и самопожертвованию. Для многих этот дикий мир заканчивался со звуком звонка, но Садовская в этом мире жила. Она всегда сама за себя, но наверное ей это даже нравится. Ну и что, что она плачет по ночам от сосущего чувства одиночества? Ну и что, что она забыла когда последний раз искренне улыбалась? Ну и что, что ей это совсем не нравится? Кого всё это сейчас волнует? Точно не её.
Что это? Почему страницы тетради намокли? Снова слёзы? Серьёзно, Садовская? Прямо сейчас? Прямо здесь? Её ежедневные срывы совсем перестали себя контролировать. Или это просто Аня уже не может плакать по расписанию?
— Ань, ты чего? — голос Аллы где-то сбоку слегка отрезвил Садовскую, она быстро смахнула скатывающиеся слёзы с глаз и что-то быстро пробормотала Князевой.
— Алла, к доске не хотите? Может тогда мы всё-таки решим эту задачу до заката. — Вадим Александрович обращался к Князевой Алле, единственной отличнице в своей группе, единственной, кто что-то понимал в физике и кто всегда открыто отвечал на его вопросы, но взгляд Соколовского падал на другую единственную. На опущенные в тетрадь глаза, на розовый нос и мокрые ресницы. Она плачет? Прямо сейчас? Прямо здесь?
— Хорошо, Вадим Александрович, — произнесла Алла, поднимаясь из-за парты.
На одинокий стол Садовской упал какой-то скомканный кусок тетрадного листа. Аня подняла глаза в сторону, откуда прилетела бумага, и увидела ухмыляющееся лицо Князевой.
«Тебе нужно отвлечься.
Завтра.
19:00.
Ул. Мира, 15.
Приходи.»
Отвлечься. Ей нужно отвлечься. ХА.
А что ты, собственно, ржёшь, Садовская? Это именно то, что тебе нужно и чего ты хотела. Разве нет?
Садовская уже сейчас чувствует этот отвратительный, липкий вкус вины. Вины за то, что так быстро решила забыться. Вины за то, что снова оставит маму наедине со своими тёмными мыслями. Вероятнее всего, это чувство накроет её в полной мере завтра, если она пойдёт на вечеринку(?). Она определённо не хочет снова чувствовать это.
Дважды скомканный листок, полетел в кожаный портфель, вместе с пеналом и тетрадью. Над склонёнными головами второкурсников прозвенел долгожданный звонок. Полтора часа ада закончились и теперь-то они могут не спеша собираться и идти домой. Все, кроме Садовской. Это ведь странно, что человек, не понимающий физику, остаётся на дополнительные занятия по ней, хотя обычно это делают олимпиадники? Аню это напрягает.
Вадим закрыл за последним студентом тяжёлую дверь кабинета физики и медленно подошёл к своему столу. Напротив уже сидела Садовская, внимательно разглядывающая парту. Ну или, пытающаяся сделать вид, что что-то на ней её заинтересовало. Если вы ещё не поняли, они оба стесняются. Взрослый мужчина и молодая девушка, со слегка размытыми понятиями границ. Их двусмысленные отношения, в которых вроде и нет ничего запрещённого, вводят в смятение обоих. Но ведь, прежде всего, их связывают отношения деловые. Преподаватель и студентка. Естественно, ни о чем большем и речи быть не может. Это немыслимо.
Садовская осталась в этом кабинете, чтобы усвоить новый материал по физике, а Соколовский — чтобы этот материал объяснить. Тогда почему эти двое продолжают сидеть и пялиться друг другу в глаза? Вот так, в тишине?
— Аня, что с тобой? — Вадим решил прервать беспрерывный поток своих мыслей и просто спросить как есть. Какой толк ходить вокруг да около?
Ожидаемый, однако, вопрос. Она плакала у него на паре и он, как образцовый преподаватель и взрослый человек, решил поинтересоваться её эмоциональным состоянием. Не обольщайся, Садовская.
— Что Вы хотите услышать от меня? — Аня больше не смотрела ему в глаза. Теперь она глазела на свои, нервно перебирающиеся пальцы и пыталась ровно дышать, как когда-то её учил папа.
— Правду.
Садовская поморщилась от тона, с которым Вадим Александрович произнёс это слово. Опять жалость.
— Умоляю, избавьте меня от вашей жалости. Меня уже тошнит от этого чувства, — слова сами слетали с губ, Аня не особо следила за их правильностью. — Вы думаете, что скажете мне что-то новое? Я слышала все возможные слова утешения, даже те, о которых Вы и не подумали бы. Не надо смотреть на меня, как на бедную овечку, отбившуюся от стада, хорошо? Я польщена Вашим вниманием, Вадим Александрович, но Вы не психолог, не психотерапевт и всё равно не поймёте меня. Вы можете только ахать и грустно качать головой. Можете позвонить моим роди… — голос дрогнул на слове, которое теперь Садовская не может произносить с былым смыслом, — моей маме… позвонить и сказать, что мне нужна помощь специалиста. Но ничем большим Вы мне не поможете, и Ваша наигранная забота мне не сдалась, — глаза щиплет от накатывающих слёз, но Аня сказала уже слишком много, чтобы останавливаться. —...Зачем Вы заставляете меня снова переживать тот день…? — последнее предложение Садовская почти прошептала.
И всё.
Слёзы больше ничего не сдерживало. Они полились шумным градом, стекая к дрожащему подбородку. Солёные капли были повсюду: парта, одежда, руки.
Вадима, как и любого представителя «сильного» пола, смущали женские слёзы. Он не знал как поступить. Вернее, не знал, какой из его поступков будет правильнее.
Он ведь всё понимал. Он же знает эту боль. Он знаком с ней. Он хочет помочь. Но что он может? Неужели, он никак её не успокоит? Не сможет помочь?
Продолжишь стоять?
Вадим не сразу понял, что сделал, но он уже стоял уткнувшись лицом в ее тёмные волосы. Он вдыхал их родной запах. Слышал громкие всхлипы на своей груди, и от каждого такого по всему телу словно проходил электрический заряд. Она не отстранилась, когда он внезапно порывисто притянул её к себе, просто потому что посчитал это правильным. Она ответила ему, не испугалась, и для Вадима это многое значило. Возможно для неё он лишь подушка для слёз, но Соколовский не против побыть этой подушкой, лишь бы всегда чувствовать её тёплое дыхание на своей груди.
Это чертовски неправильно, и, скорее всего, завтра Садовская будет жалеть об этом. Но не сегодня. Не сейчас. Сейчас ей нужна поддержка. И она хочет быть здесь. С ним. Впервые за последние две недели Аня чувствует что-то кроме боли и жалости к себе. Впервые ей спокойно.
Впервые.
С ним.