Оплачено.
«Иногда самое большое облегчение — не в чужих советах, а в том, что тебя просто слушают. И в этой тишине вдруг становится удивительно спокойно.»
Утро началось слишком рано, как всегда. Я вышла к машине, всё ещё чувствуя остатки сна в теле, но улица разом стряхнула его с меня.
Город будто только просыпался — мягкое золотистое солнце тянулось к крышам домов, тротуары блестели после ночной влаги, редкие прохожие шли быстрым шагом, кутаясь в кофты.
Автобусы гремели где-то на перекрёстках, запах свежего хлеба тянулся от ближайшей булочной, а воздух был прохладным, хрупким, как начало новой страницы.
Я села в машину, защёлкнула ремень, и Егор завёл двигатель. Музыка у него всегда играла тихо — будто фон, который помогает думать.
Мы ехали по утреннему городу, и всё выглядело почти идеально: лучи солнца скользили по стеклу, люди торопились на работу, машины строились в ровный поток.
Даже ощущение вчерашней неловкости постепенно растворялось.
Егор слегка постучал пальцами по рулю и, не отрывая взгляда от дороги, сказал:
— Не забыла, что у тёти Вики сегодня день рождения?
Я нахмурилась мгновенно.
Конечно же, забыла. И, если честно, даже не хотела помнить.
— А нам что... нужно присутствовать там? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал хоть как-то нейтрально, но в итоге вышло чересчур прямолинейно.
Егор скосил на меня взгляд — коротко, но выразительно — и снова посмотрел на дорогу.
— Я всё понимаю, — произнёс он спокойно, будто заранее готовился к такому ответу. — Мне она тоже не особо нравится. Но там все близкие будут. В том числе и родители.
На секунду у меня внутри всё сжалось.
Я сделала вид, что просто смотрю в окно, но сердце, кажется, вставало на цыпочки при слове "родители".
Мы не виделись уже несколько месяцев — они жили далеко, звонили редко, а тётя Вика... ну, как сказать... она всегда была той родственницей, которая умудряется испортить настроение ещё до того, как ты с ней поздороваешься.
Но родители были там.
Это меняло всё.
Утреннее солнце вдруг стало слишком ярким, город — слишком шумным, а воздух — слишком холодным.
— Ладно, — тихо выдохнула я. — Хорошо. Поедем.
И машина плавно встраивалась в поток, а я пыталась собрать мысли в кулак, будто впереди был не день рождения...
а маленький семейный экзамен, к которому я совсем не готова.
День тянулся так медленно, будто кто-то намеренно растягивал время за края.
Утреннее спокойствие рассеялось уже к первой паре. Сегодня у нас не было английского — и мне казалось, что это должно облегчить день, но, как назло, нагрузка нашла меня сама.
История США давалась мне нормально — до тех пор, пока наш преподаватель внезапно решила превратиться в укрощённую географичку.
Она стоял у доски, смотрела строго поверх очков и выдала:
— Какое озеро в США самое глубокое?
Я моргнула.
Потом ещё раз.
Ну да, история же... логично.
Я честно сказала, что это вообще-то вопрос по географии, а не по истории, и вообще-то я сюда пришла узнавать про процессы колонизации, а не соревноваться в глубине озёр.
Преподаватель, похоже, решила, что сегодня отличный день поспорить именно со мной.
И вот мы стоим, как два упрямых барана: она доказывает, что каждый образованный человек обязан знать это, а я — что это не относится к темам, которые он обязан преподносить по учебному плану.
Половина группы скучала, вторая половина была занята своими телефонами, Маша пыталась не рассмеяться, а я уже сама не знала, что меня больше раздражает — препод или факт, что я действительно не знала глубину какого-то там озера.
В общем, спор закончился ничем.
Как обычно.
Дальше день пошёл по стандартному сценарию:
куча лекций, которые ощущались одним большим фоном;
пара семинаров, где я сидела, кивала и делала вид, что очень вовлечена;
короткие переписки с Ритой;
и редкие взгляды в окно, когда хотелось просто вдохнуть воздух и выдохнуть раздражение.
К трем часам дня я наконец освободилась.
Выходя из университета, я почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.
Сумка казалась легче, небо — выше, а город наконец перестал давить на виски.
Телефон завибрировал, стоило мне только сделать пару шагов в сторону остановки. На экране — Егор. Я выдохнула, приняла звонок.
— Даш, у меня тут проблемы на работе, поэтому задержусь, — голос брата звучал торопливо, как будто он одновременно разговаривал со мной и кого-то отчитывал жестами рядом. — Тебя Демид отвезёт. И по пути заедете, купите цветы тёте Вике.
Я остановилась прямо посреди дорожки, чувствуя, как внутри всё перекашивается от неожиданности.
— А Демид тут каким боком? — спросила я резко, потому что ну...каким боком?
— Ему по пути. — И тут в голосе Егора появилась эта его фирменная уверенность, будто он решает судьбы мира. — Я его уже попросил, номер тебе скину. Всё, давай, пока.
— Егор, я...
Но он уже сбросил звонок.
Буквально через секунду на экран пришло сообщение: контакт Демида. Короткое и деловое, как будто я должна просто принять это как норму.
Я стояла, смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается волна растерянности. Ехать...с ним? После всех слов, иронии, этого его вечного уверенного взгляда? Да он же... он же...
Преподаватель, чёрт возьми.
Но выбора не было. Егор иначе не попросил бы — если уж он сказал, значит вариантов действительно нет. Да и цветы тёте Вике... Удачи мне выбирать презент родственнице, которую я терплю исключительно из уважения к родителям.
Я вздохнула, развернулась и пошла обратно в сторону университета. В животе неприятно сжалось — не страх, нет, просто нервное предвкушение чего-то... неловкого.
Скользнув пальцем по экрану, я открыла сообщение и написала:
— Здравствуйте, вы где?
Честно, каждое слово казалось настолько формальным, будто я писала мини-заявление в деканат.
Ответ прилетел быстрее, чем я успела убрать телефон:
— На парковке, за универом.
Коротко. Сухо. Стандартно.
Так пишет человек, который вообще не видит в происходящем проблемы. В отличие от меня.
Я прочитала сообщение дважды, будто оно могло поменяться.
Потом спрятала телефон в сумку, поправила ремешок, выдохнула — и направилась в сторону парковки, где меня уже ждал человек, которого я меньше всего ожидала увидеть снова вне университета.
Каждый шаг отдавался лёгким напряжением — не пугающим, но таким, от которого сердце работает немного быстрее, чем нужно.
Я уже почти дошла до выхода к парковке, как где-то за спиной раздалось знакомое:
— Даша!
Я замерла. Голос слишком узнаваемый, чтобы перепутать.
Медленно обернулась — и, конечно же, Кирилл.
Стоял в паре метров, руки в карманах, волосы чуть растрёпаны ветром, а улыбка та самая — мягкая, притягательная, от которой когда-то у меня подкатывало к горлу тёплое волнение.
Он подошёл ближе и, как будто это было совершенно естественно, обнял меня.
Я машинально обняла в ответ, но внутри было какое-то странное ощущение: будто он прикоснулся к прошлому, которое я ещё не решила — оставить или удерживать.
— Пойдём погуляем? — спросил он почти сразу, даже не отпуская меня. — Я соскучился.
Эти слова он говорил так часто, что они давно потеряли первоначальный вес.
И всё же... что-то во мне дрогнуло.
Но я вовремя вспомнила, куда иду. И кого именно, я вижу вдалеке.
— Не могу, — проговорила я спокойно, чуть отстраняясь. — У моей тети сегодня день рождения. Нужно ехать.
Кирилл чуть нахмурился — совсем на секунду, будто проверял, правда ли я говорю.
А я сделала жест подбородком в сторону парковки.
Там, возле тёмной машины, стоял Демид — чуть отвернувшись, с сигаретой в руке. Над его плечом поднимался тонкий серый дым. Он выглядел совершенно спокойным, как будто никуда не торопился и вовсе не ждал меня.
— Меня уже ждут, — сказала я тихо, но уверенно.
Кирилл проследил взглядом, его брови чуть поднялись — то ли удивление, то ли подозрение.
Но он ничего не стал спрашивать. Лишь сделал вид, что чуть расстроился — губы дрогнули, взгляд стал мягче, но слишком уж... отрепетированно.
— Ладно, — выдохнул он. — Позвони потом?
Я кивнула. Не потому что обещала, а просто... так проще.
Мы попрощались, и я повернулась к парковке, чувствуя на себе его взгляд, пока не скрылась между стоящими машинами.
А потом, когда Кирилл остался позади, воздух стал будто чуть прохладнее — и чище.
Я подошла к Демиду чуть медленнее, чем нужно — будто каждая секунда давала мне возможность ещё раз подумать, стоит ли вообще садиться к нему в машину. Но он стоял спокойно, докуривая сигарету, и только когда я приблизилась, молча бросил окурок в урну и открыл дверцу со стороны пассажира.
Мы сели почти одновременно — без слов, без лишних взглядов. Внутри машины пахло чем-то холодным и свежим, едва уловимым мужским парфюмом и ещё лёгким следом табака, который как будто только украшал этот аромат, а не перебивал его.
Кожа сидений приятно холодила ноги сквозь тонкую ткань юбки.
Мотор тихо загудел. Машина плавно выехала с парковки.
Прошло секунд двадцать — и голос Демида разрезал тишину:
— Кто это был?
Я повернула голову, удивлённо подняв бровь. Не то чтобы его вопрос был грубым... просто он прозвучал чересчур прямо.
— Парень мой, — ответила я просто, чуть пожав плечами.
Он кивнул, будто запоминая информацию, но глаза его задержались на моём лице немного дольше, чем нужно.
— Брат знает про парня? — спросил он так же спокойно, не повышая голоса.
Я скользнула взглядом по дороге, по его рукам на руле, по серебристым часам на запястье — и сказала:
— Знает.
Тишина, которая наступила после этого, была не неловкой — скорее плотной. Как будто каждый думал о своём, и никто не хотел заполнять воздух пустыми словами. Я смотрела в окно — на дома, на людей, на отражения солнца в стёклах машин. А где-то сбоку чувствовала его взгляд — спокойный, изучающий, но не навязчивый.
Так мы доехали до цветочного магазина.
Демид припарковался, вышел первым, обошёл машину — и только тогда открыл мне дверцу. Настолько автоматически, будто это для него привычный жест. Я чуть смутилась, но не показала этого.
Внутри магазина воздух пах сладко — свежими букетами, лилиями, хризантемами и влажными стеблями. Под потолком тихо играла музыка, а витрина переливалась сотнями цветов.
Я остановилась перед россыпью белых роз. Красивые, нежные, идеально ровные.
И всё же в груди неприятно сжалось.
— Была бы моя воля, я бы не тратила на неё деньги... — вырвалось у меня тихо, почти устало.
Демид стоял рядом, чуть повернув голову ко мне. Он смотрел не на цветы, а прямо на меня — внимательным, спокойным взглядом.
— Она что, настолько противная? — спросил он ровно, без тени осуждения.
Я кивнула, даже не пытаясь скрывать своё мнение.
Он чуть усмехнулся, но ничего не сказал. Просто стоял рядом, пока я обращалась к консультантке:
— Можно двадцать одну белую розу, пожалуйста.
Продавщица улыбнулась, быстро собрала букет, перевязала нежной лентой и поставила его на стойку.
— 4900. Оплата картой или наличкой? — спросила она.
— Картой, — сказала я и уже полезла в сумку за кошельком.
Терминал пикнул, ожидая оплаты. Я поднесла карту — почти — как в этот момент рядом появилась рука Демида. Он спокойно провёл своей картой по терминалу, даже не дав мне времени опомниться.
Чек печатается.
Оплачено.
Я обернулась к нему, растерянная, чуть приподняв брови.
Он смотрел на меня с лёгкой, едва заметной улыбкой — такой, которую он обычно прятал на парах.
И мне стало по-настоящему сложно понять, зачем он это сделал — ради учтивости, ради Егора... или по какой-то причине, о которой он предпочёл промолчать.
Мы уже ехали по проспекту в сторону дома тёти Вики. За окном тянулись одинаковые панельки, вечернее солнце постепенно уходило за крыши, и тени становились длиннее. В салоне было тихо — только звук двигателя и редкие щелчки поворотника.
Я смотрела в телефон, будто там было что-то важное, хотя просто пыталась не думать о предстоящей встрече. Наконец, решившись, я спросила:
— Тебе куда деньги переводить? На какой банк?
Демид не сразу ответил. Он перевёл взгляд с дороги на меня — коротко, едва заметно, — потом снова вернул его на трассу.
— Никуда.
Он сказал это спокойно, будто речь шла о какой-то мелочи.
— Ты же сказала, что не хочешь тратить деньги на неё. Получается, ты их и не потратила.
Я медленно опустила взгляд на букет, который аккуратно лежал у моих ног.
— Ладно, — тихо произнесла я, понимая, что спорить не имеет смысла. Да и звучало это... приятно. Заботно, даже если он не вкладывал в это ничего особенного.
Машина снова наполнилась тишиной, но теперь она была мягче. Я наблюдала, как мимо проезжают магазины, люди, вывески — и с каждым светофором всё ближе становился тот дом, в котором меня ждало самое неприятное.
Спустя пару минут я не выдержала и заговорила снова — больше для того, чтобы выпустить из себя накопившееся раздражение:
— Просто знаешь... когда она рядом... — начала я, глядя в окно, чтобы не встречаться с его взглядом. — Она всегда найдёт повод ко мне придраться. Всегда.
Я почувствовала, как он чуть повернул голову в мою сторону, но молчал, давая мне возможность продолжить.
— Она говорит, что у меня слишком длинные ногти. Что я «вызываю внимание» своими юбками. Что мне нужно лучше учиться, потому что «все эти языки — несерьёзно».
Я сглотнула, чувствуя, как внутри поднимается всё то, что я годами старалась не замечать.
— Что мне эта профессия не подходит, что лучше бы я пошла в медицинский.
Я вздохнула.
— И каждый раз, когда она что-то говорит, мне хочется наорать на неё и уйти.
Дорога впереди сузилась, и Демид аккуратно перестроился. Я смотрела, как его руки уверенно держат руль — спокойные, собранные. И мне стало чуть легче говорить.
— На мой день рождения она спросила: «Ну что, когда дети?»
Я усмехнулась безрадостно.
— Мне шестнадцать исполнялось. Шестнадцать.
Я вспоминала тот момент с таким отчётливым раздражением, будто он случился всего неделю назад.
— Я тогда не выдержала и ответила ей очень грубо.
Я прошептала это почти виновато, хотя вины не чувствовала.
— Она потом пару месяцев со мной не разговаривала. Думала, я «исправлюсь». А потом снова началось — ногти, юбки, учёба, профессия, характер... она как будто живёт ради того, чтобы мной быть недовольной.
Я замолкла, чувствуя, как воздух в салоне стал плотнее. И только теперь повернула голову к Демиду — не в ожидании жалости, а просто... хотелось понять, слышал ли он меня.
Он никак не комментировал мои слова. Лишь на секунду встретился со мной взглядом — спокойным, но внимательным, тем самым, от которого становится немного теплее.
И в этой короткой тишине я ощутила, что могу выдохнуть.
Потому что рядом человек, который не перебивает, не осуждает и не спорит.
Просто слушает.
Когда мы почти подъехали к нужному району, разговор сам собой сместился с тёти Вики на других родственников — будто я открыла какую-то коробку, и теперь из неё уже всё высыпалось.
Я рассказывала про деда, который на каждом семейном празднике напивается и начинает вспоминать, «как всё было лучше раньше», про двоюродную сестру, которая обожает выставлять свою идеальную жизнь напоказ, про дальних тётушек, которые приходят только для того, чтобы обсудить всех и каждого, а потом сделать вид, что они выше всего этого.
А ещё про тех парочку нормальных людей в семье, которых я действительно любила — и которых вижу всё реже.
Демид слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. И постепенно я заметила, что ему это не чуждо — он помнил какие-то мельчайшие детали, про которые я сама уже забыла. Имён, привычек, даже смешных ситуаций пятилетней давности.
Оказалось, он видел всех этих людей когда-то вместе с Егором, бывал на тех же уютных кухнях, слышал те же разговоры, чувствовал ту же атмосферу — добрую и тёплую, когда родители с нами, и холодную, когда собирается только вся остальная родня.
А я вдруг поймала себя на мысли, что мне странно спокойно говорить обо всём этом с человеком, который ещё пару дней назад был для меня просто новым преподавателем.
Теперь же он вроде бы оставался преподавателем, но ощущался... ближе. Не так, как Кирилл, не так, как Егор. И совсем не так, как друзья. Что-то иное. Неясное. Сложное.
Я посмотрела на букет белых роз, аккуратно лежащий у моих ног, и ощутила, как внутри встаёт невидимая стена — всё то раздражение, тревога, ожидание вечных придирок. Взрослая маска, которую я надеваю каждый раз, входя сюда.
Машина плавно остановилась у подъезда тёти Вики, и знакомый двор будто сразу накрыл меня тяжёлой волной — детские голоса, запах жареного мяса откуда-то сверху, женщины у лавочки, которые уже разглядывают, кто приехал.
Слишком знакомо. Слишком предсказуемо.
Я посмотрела на букет и ещё раз мысленно укрепила ту самую невидимую стену, которая всегда спасала меня на семейных мероприятиях. Потом взяла цветы и открыла дверцу.
Выходя, я услышала, как Демид тоже вышел из машины. Он задержался на секунду, и получилось так, будто он специально хотел попрощаться не через стекло.
Мы оказались рядом — вечерний воздух прохладный, тихий, с запахом сирени от соседних кустов.
Я подняла взгляд.
Он стоял расслабленно, руки в карманах брюк, и смотрел на меня без лишних эмоций — но именно это спокойствие почему-то придавало уверенности сильнее любых слов поддержки.
Мы обменялись короткой паузой — не неловкой, а какой-то... правильной.
— Спасибо что отвез, — сказала я тихо. Стандартная фраза, но почему-то казалось, что в ней куда больше смысла.
Он кивнул — так же спокойно, будто понимал, что я благодарю не только за подвоз.
Я увидела, как он чуть приподнял уголок губ — не улыбка, а намёк на неё. Едва заметный, но достаточно тёплый, чтобы мне стало немного легче идти в эту квартиру, полную резких замечаний.
Мы не обменялись лишними словами.
Не договаривали и не обещали.
Просто... попрощались.
Я сделала шаг назад, потом ещё один, и только когда развернулась к подъезду, услышала, как он садится в машину и закрывает дверь.
Но даже не оборачиваясь, я знала — он смотрит, пока я не зайду внутрь.
И, почему-то, именно это сделало этот вечер терпимым.