В ней много боли.
«Иногда человеку не нужны решения и советы — ему нужно, чтобы кто-то остался рядом и позволил ему быть слабым, не чувствуя за это вины.»
День тянулся мучительно медленно, будто кто-то нарочно растянул его, не оставив ни единого шанса на передышку. Мне хотелось, чтобы он уже закончился, чтобы стрелки часов наконец-то сдвинулись к ночи и вместе с тем утащили за собой всё, что произошло. Казалось, на сегодня уже достаточно — больше я просто не вынесу.
Мы сидели в зале всей семьёй. Мама устроилась на диване рядом с отцом, они что-то негромко обсуждали — работу, дорогу обратно, какие-то бытовые мелочи. Егор сидел на полу, облокотившись спиной о диван, листал телефон и время от времени вставлял свои комментарии. Всё было так... обычно. Почти уютно.
Я сидела в кресле напротив телевизора. Экран мелькал кадрами какого-то фильма, но я не понимала ни сюжета, ни слов. Звуки доносились приглушённо, будто сквозь воду. Я смотрела прямо перед собой, но на самом деле была совсем не здесь.
В голове снова и снова всплывал один и тот же момент.
Поцелуй.
Чужая девушка рядом с ним.
Я не писала Кириллу. Не звонила. Даже не заходила в наш чат. Телефон лежал рядом, экран оставался тёмным, и это было моё маленькое, хрупкое решение — не трогать эту боль сегодня. Я не была готова. Не сейчас. Не при всех этих голосах, не в этом состоянии.
Мне хотелось тишины. И времени.
Я знала, что должна с ним поговорить. Знала, что нельзя просто исчезнуть, сделать вид, будто ничего не было. Но сегодня — нет. Сегодня я слишком устала, чтобы слушать оправдания, слишком пуста, чтобы спорить, и слишком трезва, чтобы поверить ещё раз.
Завтра, — сказала я себе.
Спокойно. Без криков. Без сцен.
Просто поставить точку.
Я посмотрела на маму — она смеялась чему-то, что сказал отец, и в этот момент мне стало немного легче. Семья была рядом. Реальная. В отличие от иллюзии, в которую я так долго верила.
Я снова перевела взгляд на телевизор и сделала вид, что смотрю.
Но внутри уже знала:
этот день закончится,
а завтра начнётся другой.
Разговор в зале постепенно свернул туда, куда сворачивал всегда.
К работе Егора.
Отец оживился, сел ровнее, начал задавать вопросы — конкретные, заинтересованные. Егор рассказывал спокойно, уверенно, без хвастовства, но было видно, что ему приятно. Про проекты, про цифры, про то, как ему доверили больше ответственности. Я слушала вполуха, всё ещё уставшая после дня, но даже мне было понятно — он действительно многого добился.
Отец кивал, одобрительно усмехался, иногда перебивал, добавлял что-то своё. В его голосе звучала гордость. Настоящая. Та самая, которой я никогда не слышала, когда речь заходила обо мне.
— Вот видишь, Даш, — сказал он в какой-то момент, даже не глядя на меня, — бери пример с брата.
Я выдохнула и устало бросила:
— Да, молодец Егор.
Мне не хотелось спорить. Не хотелось снова объяснять, что у каждого свой путь. Я просто хотела, чтобы разговор закончился.
Но отец, как всегда, не остановился.
— А то хуйнёй какой-то занимаешься, — сказал он резко, будто между делом.
И что-то во мне щёлкнуло.
Я почувствовала, как напряжение, копившееся весь день — Кирилл, тётя Вика, усталость, сдержанные слёзы — всё это разом поднялось к горлу. Я повернулась к отцу, не узнавая собственный голос:
— Снова? Отец, что я тебе сделала, что ты меня всю жизнь пытаешься унизить?
Он резко посмотрел на меня.
— Хватит! — рявкнул он.
Но было уже поздно.
— Я всю свою жизнь пыталась угодить тебе хоть в чём-то! — слова вырывались сами, дрожащие, злые, настоящие. — Училась, старалась, молчала, терпела. Но в ответ всегда получала только критику. Почему ты меня не любишь?! Почему тебе на меня всё равно?! Скажи!
В комнате повисла тишина.
Мама побледнела.
Егор напрягся.
А отец... отец сказал то, что, наверное, давно носил в себе.
— Я не хотел тебя, — процедил он. — Я никогда не хотел дочь. Я бы лучше настоял на аборте!
Слова ударили сильнее, чем пощёчина.
Я почувствовала, как что-то острое, холодное кольнуло прямо в сердце. Будто воздух резко вышибло из груди. Я попыталась вдохнуть — и не смогла.
А потом пришли слёзы. Не тихие. Не аккуратные. Они хлынули, как будто их держали слишком долго.
Я вскочила с места, не глядя ни на кого, схватила телефон и бросилась к выходу. Руки дрожали так, что я едва попала ногой в кроссовку. Вторую натянула уже на ходу, распахнула дверь и выскочила в подъезд.
Кнопка лифта.
Ожидание.
Шум в ушах.
Я влетела в кабинку и, как только двери начали закрываться, ноги подкосились. Я сползла на пол, прижимая ладонь к груди, будто это могло удержать боль внутри. Дышать было трудно — каждый вдох давался с усилием, воздух будто застревал где-то на полпути.
Слёзы лились рекой, зрение расплывалось. Всё тело дрожало. Я задыхалась, судорожно хватая ртом воздух, и в голове билось только одно: за что?
Лифт ехал вниз — медленно, мучительно долго.
А я сидела на холодном полу, сломанная, оглушённая, с ощущением, будто что-то внутри меня окончательно умерло.
И в тот момент мне казалось, что боль в груди — не метафора.
Она была настоящей.
Я никогда не думала, что он так скажет...никогда не думала, что отец сделает мне настолько больно...
~Демид~
Я приехал к Егору без особого плана. Скорее — на автомате. Нужно было с кем-то поговорить, спросить совета, который сам себе дать не мог. Машину припарковал быстро, поднялся в подъезд и нажал кнопку вызова лифта, даже не задумываясь, что сейчас увижу за этими дверями.
Лифт ехал долго.
Когда двери наконец разъехались, я сначала не понял, что вижу. В кабинке, прямо на полу, сидела девушка. Сгорбленная, с прижатыми к груди руками, с опущенной головой. Я услышал всхлип — глухой, надломленный — и сразу узнал его
Даша.
Это осознание пришло резко, как удар током. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один — и только тогда увидел её полностью. Она плакала так, будто внутри неё что-то разорвалось. Дыхание было сбивчивым, рваным, будто воздуха катастрофически не хватало. Плечи дрожали, пальцы судорожно сжимали ткань футболки.
— Даш... — голос сорвался, я даже не сразу понял, что это сказал я. — Даш, что случилось? Почему ты плачешь?
Я опустился рядом, не касаясь — боясь сделать что-то не так, напугать, причинить ещё большую боль. Она медленно, словно с огромным усилием, чуть опустила ладони от лица. Я увидел её глаза — красные, мокрые, растерянные.
И в этот момент меня накрыло воспоминание.
Пять лет назад.
Лестница во дворе.
Маленькая, злая, упрямая девчонка с разбитым коленом, которая пыталась не плакать, но всё равно не смогла. Тогда она тоже смотрела так — будто мир вдруг оказался слишком жестоким и непонятным.
Это был последний раз, когда я видел её слёзы.
А теперь она сидела передо мной — уже взрослая, красивая, но абсолютно сломанная. И от этого внутри всё сжалось.
— Дыши, — тихо сказал я, медленно, стараясь, чтобы мой голос был ровным. — Смотри на меня. Вот так... вдох. Медленно.
Я показал сам, глубоко вдохнув, чтобы она могла повторить. Она попыталась, получилось не сразу — дыхание снова сорвалось, и она всхлипнула, зажмурившись.
Я всё-таки осторожно положил руку ей на плечо.
Не как преподаватель.
Не как «друг брата».
Просто как человек, который не может пройти мимо.
— Ты не одна, слышишь? — сказал я тише. — Я рядом.
Лифт давно стол на месте, двери снова открылись, потом закрылись — но мне было всё равно. В этот момент существовала только она, сидящая на холодном полу, и это чувство беспомощной ярости внутри меня: кто, чёрт возьми, довёл её до такого состояния?
Я смотрел на Дашу и понимал одно —
что бы ни случилось,
я не собирался оставлять её одну в этом лифте.
Прошло несколько минут. Лифт стоял неподвижно, будто тоже решил дать ей время. Я всё это время был рядом — молча, спокойно, следя за её дыханием. Постепенно всхлипы стали тише, плечи перестали так сильно дрожать. Она всё ещё плакала, но уже не захлёбывалась, могла вдохнуть глубже, ровнее.
— Вот так... — тихо сказал я. — Уже лучше.
Она кивнула, не поднимая головы. Я встал первым и осторожно протянул руку. Даша колебалась секунду, потом всё-таки вложила в мою ладонь свою — холодную, дрожащую. Я помог ей подняться. Она пошатнулась, и я инстинктивно придержал её за локоть, удерживая рядом.
Когда она более-менее уверенно встала, я не задумываясь, потянулся к кнопке восьмого этажа.
— Пошли домой, — сказал я спокойно, как будто это было самое очевидное решение.
И тут она резко перехватила мою руку.
Сильно.
Неожиданно.
— Нет, — её голос дрожал, но в нём было упрямство. — Я не пойду домой.
Я замер. Посмотрел на неё внимательнее — и увидел, что это не просто эмоции. Это решение, принятое на грани.
— Почему? — спросил я осторожно, не повышая голос.
Она сглотнула, отвела взгляд.
— Я... я с отцом сильно поругалась, — слова давались ей тяжело. — Я не хочу его видеть. Сейчас — не могу.
Этого объяснения было достаточно.
Я знал их отношения. Знал, как он умеет давить, как легко обесценивает, как ранит словами. Я видел Дашу раньше — сильную, дерзкую, язвительную. Но такой... сломанной — нет.
Я убрал руку от панели, позволив лифту остаться на месте, и повернулся к ней полностью.
— Тогда пошли на улицу, — сказал я сразу, без сомнений.
Она подняла на меня глаза — настороженные, всё ещё мокрые.
— Куда? — почти шёпотом.
— Куда захочешь, — ответил я просто. — Я отвезу тебя. Хоть к подруге, хоть просто кататься по городу. Неважно.
Я видел, как она выдохнула. Медленно. Будто с неё сняли ещё один тяжёлый груз.
В этот момент я понял:
сейчас моя задача не задавать вопросов,
не разбирать ситуацию,
не быть преподавателем,
не быть «другом её брата».
А просто быть рядом.
Мы уже сидели в машине. Двери закрылись глухо, отсекая подъезд, лифт, слезы — всё, что осталось там. В салоне было тихо. Настолько, что я слышал, как она дышит — всё ещё неровно, будто организм не до конца поверил, что опасность прошла.
Даша сидела на пассажирском сиденье, подтянув колени чуть ближе к себе, уставившись в тёмное лобовое стекло. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены, ногти впивались в кожу — как будто она держала себя изнутри, чтобы не рассыпаться снова.
Я не спешил заводить разговор. Иногда тишина — единственное, что действительно помогает.
— Куда поедем? — спросил я наконец тихо, не нарушая этот хрупкий баланс.
Она не сразу ответила. Несколько секунд просто смотрела перед собой, потом еле слышно произнесла:
— Поехали на набережную... к морю.
Я кивнул, завёл двигатель и сказал спокойно, будто это было самым естественным решением:
— Как скажешь.
Машина тронулась. Город медленно поплыл мимо — фонари, редкие машины, витрины, отражения в стекле. Внутри по-прежнему было тихо. Ни музыки. Ни разговоров. Только дорога.
Даша смотрела в окно, и я видел в отражении стекла её лицо — слишком серьёзное для её возраста, уставшее, будто она прожила сегодня не один день, а целую жизнь. Иногда она моргала чуть чаще, будто снова подступали слёзы, но она их сдерживала.
Я ловил себя на том, что слишком часто поглядываю на неё. Не потому что хотел — потому что не мог иначе. Смотреть на неё такую... сломанную, ранимую, было физически больно. Как будто кто-то взял и без спроса вскрыл старую рану — и оставил её одну с этим.
Я знал, что в ней сейчас слишком много боли. Не только сегодняшней. Она копилась годами — в каждом слове отца, в каждом обесценивании, в каждом «ты не такая». И сегодня просто прорвалась.
И я не знал, что с этим делать.
Не знал, какими словами можно убрать это. Не знал, как сделать так, чтобы ей стало легче — по-настоящему, а не на пару минут. Хотелось просто забрать эту боль у неё, как забирают тяжёлый груз, который человек больше не может нести. Но так не бывает.
Я сжимал руль чуть сильнее, чем нужно, и впервые за долгое время чувствовал себя бессильным.
Машина ехала вперёд, дорога тянулась ровной лентой, а я думал только об одном:
она не должна оставаться с этим одна.
И даже если я не знаю, как всё исправить —
я точно знал, что довезу её туда, где станет хоть немного тише.
Мы приехали быстро. Слишком быстро — будто дорога решила пожалеть нас и сократилась сама собой. Я заглушил двигатель, и тишина накрыла нас плотнее, чем в машине. Море было где-то рядом — слышалось его глухое дыхание, ровное, спокойное, совсем не такое, как то, что происходило внутри неё.
Мы не спешили выходить.
Я сидел, положив руки на руль, и смотрел вперёд. Боялся сказать что-то не то. Боялся разрушить этот хрупкий момент, когда человеку просто нужно пространство и присутствие, а не слова.
Через пару минут я первым открыл дверь. Ночной воздух был прохладным. Я сразу взял с заднего сиденья свою кофту — плотную, тёплую. На ней была лёгкая футболка, и даже без ветра было понятно: ей станет холодно. Не сейчас — чуть позже. Когда адреналин отпустит.
Мы пошли к морю молча. Песок под ногами был прохладным, тёмным, влажным у самой воды. Волны лениво накатывали и отступали, будто несли с собой что-то лишнее и уносили обратно.
Мы сели на песок.
Я протянул ей кофту и коротко сказал, чтобы она надела. Она не спорила. Просто накинула её на плечи, зарылась в неё, словно в укрытие. Мне стало чуть легче от одного этого — что я смог сделать хоть что-то.
Мы сидели рядом. Не слишком близко, но и не далеко.
Молчали.
А потом она заговорила.
Её голос был тихим, уставшим, надломленным. В нём не было истерики — только опустошение. Она говорила, что устала. За сегодня. За годы. За всё сразу. Про тётю Вику и её бесконечные придирки, про то, как рядом с ней она всегда «не такая». Про Кирилла — как держалась за отношения, которые давно перестали быть живыми, как оправдывала его, как верила, как закрывала глаза. Про отца.
Когда она дошла до него, голос дрогнул сильнее всего.
Я смотрел на неё, не перебивая.
Смотрел, как она говорит и будто с каждым словом вытаскивает из себя что-то тяжёлое, застарелое. Как плечи поднимаются и опускаются чаще. Как она сжимает рукава кофты, будто боится, что её снова ударят словами.
Она спрашивала — не напрямую, а между строк — сломана ли она. Неужели с ней действительно что-то не так, если самые близкие люди причиняют боль снова и снова. Если любовь оборачивается предательством. Если семья — источником страха, а не защиты.
Я молчал.
Не потому что мне было нечего сказать.
А потому что сейчас ей нужно было быть услышанной.
Я запоминал всё. Каждую интонацию. Каждый срыв. Каждую паузу. И внутри меня поднималась злость — глухая, тяжёлая. На людей, которые должны были быть для неё опорой. На тех, кто не имел права ломать её так.
Она говорила долго. Про детство. Про ожидания. Про то, как привыкла терпеть и улыбаться. Про то, как устала быть сильной.
И когда она закончила, море всё так же шумело рядом, а она сидела, опустив плечи, с красными глазами, вымотанная до предела.
Я всё ещё молчал.
Но в этот раз — не от страха сказать лишнее.
А потому что понимал:
иногда самое важное, что ты можешь сделать для человека —
это просто остаться.
Она вдруг замолчала, будто опомнилась. Посидела несколько секунд, глядя в тёмную линию горизонта, а потом заговорила снова — уже другим голосом. Тише. Виновато.
— Извини, что говорю это всё. Что гружу своими проблемами. У тебя наверняка были дела, а тут я. Я виновата перед тобой. Извини
Слова сыпались одно за другим, путались, срывались. В какой-то момент голос дрогнул окончательно, дыхание снова сбилось, и я понял — ещё секунда, и её накроет с головой. Не просто слёзы. Истерика. Та самая, когда человек уже не может остановиться.
Я не дал этому случиться.
Я повернулся к ней и притянул к себе — аккуратно, но уверенно. Не резко, не пугая. Просто обнял. Одной рукой — за плечи, второй — чуть выше локтя, прижимая к себе ровно настолько, чтобы она почувствовала: она не падает, её держат.
— Хватит, — сказал я тихо, но твёрдо. — Хватит винить себя.
Она всхлипнула и уткнулась лбом мне в грудь. Слёзы тут же пропитали ткань рубашки, но мне было всё равно. Пусть плачет. Пусть выходит всё, что она так долго носила внутри.
— Сейчас это не важно, — продолжил я спокойно, почти шёпотом. — Не важно, были ли у меня дела, планы или ещё что-то. Важно только то, что я здесь. И если я могу хоть немного помочь тебе прожить эту боль легче — значит, всё остальное не имеет значения.
Я чувствовал, как она дрожит. Как сжимает пальцами ткань моей рубашки, будто боится, что я исчезну, если ослабит хватку. И в этот момент я понял, насколько ей на самом деле тяжело. Не показательно. Не «по-драматически». По-настоящему.
Я не говорил больше ничего.
Просто держал.
Слушал её сбивчивое дыхание, чувствовал, как постепенно оно становится ровнее. Как напряжение медленно уходит из её плеч. Как слёзы сменяются усталостью.
И где-то внутри у меня было только одно чёткое, ясное ощущение:
она не обуза.
Не проблема.
Не «чужие сложности».
Она — человек, которому сейчас больно.
И этого достаточно, чтобы остаться рядом.