Не грусти, Цветик.
"Когда ты лежишь в объятиях, мир становится легким и беззаботным. Все тревоги утекают, ведь нет места более безопасного и теплого, чем ее заботливые руки."
Я проснулась резко, будто вынырнула из воды.
Потолок был незнакомый. Не мой. Чужой. Светлый, с люстрой, которую я раньше никогда не видела.
Сердце тут же ударило быстрее.
Я приподнялась на локтях и огляделась. Комната была тихой, аккуратной, слишком... не моей. Другие шторы. Другой запах — не привычный дом, а что-то нейтральное, спокойное, с ноткой кофе и стиранного белья. Простыня под пальцами была мягкой, явно не той, что лежала у меня дома.
На секунду меня накрыла паника.
Где я?
Что произошло?
А потом воспоминания начали медленно, одно за другим, вставать на свои места.
Набережная.
Холодный песок под ладонями.
Его кофта на моих плечах.
Море, которое шумело рядом, будто слушало вместе с ним.
Я вспомнила, как после этого мы снова сели в машину. Уже не молчали. Говорили — тихо, спокойно, без спешки. О прошлом. О детстве. О том, как когда-то я всё время крутилась рядом с Егором и его друзьями, а он делал вид, что не замечает. О том, как он уехал учиться, как редко стал появляться. О том, что жизнь почему-то всегда уводит людей разными дорогами, даже если когда-то они были рядом.
Мне тогда стало неожиданно легко говорить. Будто ночь и дорога сделали своё дело.
Я вспомнила, как сказала, что не хочу домой. Не сегодня. Не после всего.
И он не стал спорить.
Мы поехали к нему.
Квартира всплыла в памяти обрывками: приглушённый свет, тихая кухня, стакан воды в моих руках, диван. Я помнила, как села на него, всё ещё в его кофте, и как усталость накрыла меня резко, тяжело, без предупреждения.
А дальше — пустота.
Я не помнила, как оказалась в спальне. Не помнила, как меня укрыли одеялом, как выключили свет. Только ощущение безопасности — ровное, тёплое, странно непривычное.
Я опустила взгляд на себя: на мне была та же футболка, в которой я была вчера, аккуратно накрытая пледом. Всё было правильно. Спокойно. Без тревожных деталей.
Я медленно выдохнула и снова легла на подушку, глядя в потолок.
Впервые за долгое время я проснулась не с тяжестью в груди, а с тихим, осторожным ощущением... покоя.
И где-то глубоко внутри я поняла:
эта ночь была не побегом.
А передышкой.
Я начала искать телефон почти сразу — привычное движение, будто без него я не до конца проснулась. Провела рукой по кровати, по простыне, заглянула под подушку, и только потом заметила его на тумбочке рядом. Аккуратно положенный, будто специально так, чтобы я не нервничала и сразу нашла.
Я взяла его, нажала на кнопку.
Экран вспыхнул уведомлениями, и на секунду мне даже стало тяжело смотреть.
Пропущенные звонки. Несколько подряд.
Сообщения.
От мамы — короткие, тревожные, с вопросами, всё ли со мной в порядке.
От Егора — резкие, обрывистые, явно написанные на эмоциях. Я почти слышала его голос: злость, беспокойство, привычное желание всё контролировать.
От Риты — много. Слишком много для простого «ты где?». Она чувствовала, что со мной что-то не так. Всегда чувствовала.
Я пролистала всё это быстро, не открывая. Не потому, что мне было всё равно. Просто сейчас у меня не было сил возвращаться в тот вечер, объяснять, успокаивать, оправдываться.
И тут я увидела его имя.
Демид.
Сообщение было отправлено утром. Я открыла диалог, и сердце почему-то сжалось — не от боли, а от чего-то совсем другого.
— Я уехал на работу. Если надо — оставайся. Но если вдруг решишь уйти, дубликат ключей от квартиры висят на выходе.
Я перечитала строки медленно, будто между ними было что-то большее, чем просто слова. Никакого давления. Никаких вопросов. Он оставлял мне выбор — и это почему-то тронуло сильнее всего.
Следующее сообщение пришло сразу за первым.
— Ты говорила, что хочешь пасту с курицей. Она на плите, приятного аппетита. Не грусти, Цветик.
Я застыла.
<Цветик.>
Он называл меня так раньше. Давно. Когда видел, что я расстроена, когда у меня дрожали губы, но я делала вид, что всё в порядке. И каждый раз это слово действовало на меня почти магически — будто кто-то осторожно касался самого уязвимого места и делал это бережно.
Я улыбнулась — слабо, почти незаметно, и почувствовала, как внутри что-то мягко теплеет.
Мне всегда это нравилось.
Да и вообще... мне всегда нравилось всё, что было связано с ним. Его взгляд — внимательный, цепкий, будто он видел больше, чем я показывала. Его жесты — спокойные, уверенные. Его голос — ровный, даже когда говорил о серьёзных вещах.
Когда-то, пять лет назад, любое его слово в мой адрес было для меня всем. Я плыла от него — тихо, глубоко, пряча это чувство так, будто оно было чем-то запретным.
И сейчас, сидя в чужой спальне, с телефоном в руках, я вдруг поняла, что это ощущение никуда не делось. Оно просто затаилось. Ждало.
— Хорошо, спасибо. И ещё раз извини, что доставила неудобства. — написала я, с чувством некого стыда за то, что отобрала его время из-за своих проблем.
Я отложила телефон на тумбочку, села на кровати и позволила себе несколько секунд тишины.
Без тревоги.
Без боли.
Без мыслей о том, кому и что я должна.
В чужой квартире, в чужой комнате, мне неожиданно было спокойно.
И это спокойствие пугало куда сильнее, чем вчерашние слёзы.
***
Я зашла в квартиру тихо, почти на цыпочках, будто боялась потревожить воздух. В прихожей было полумрачно, пахло домом — чем-то знакомым и тяжёлым одновременно. Я машинально опустила взгляд вниз... и замерла.
Обувь мамы.
Аккуратно поставленная у стены, так, как она всегда делала. Не наспех, не брошенная. Сердце неприятно ёкнуло. На секунду внутри всё напряглось, будто я снова оказалась на краю — ещё не больно, но уже тревожно.
Значит, они не уехали...
Я закрыла дверь и медленно прошла дальше. В квартире было тихо, слишком тихо. Ни телевизора, ни голосов. Это молчание давило сильнее любого крика.
Я зашла в свою комнату и закрыла дверь. Первым делом подошла к зеркалу — привычка. И только тогда по-настоящему увидела себя.
На мне была его кофта.
Свободная, тёплая, явно не моя — слишком длинные рукава, мягкая ткань, запах, который я сразу узнала. Я надела её автоматически, даже не задумываясь, — на улице было холодно, а возвращаться в одной футболке казалось невозможным. И только сейчас, глядя на своё отражение, я поняла, насколько это странно выглядит.
Чужая кофта.
Мой дом.
Моё лицо — уставшее, с красными глазами, но почему-то более спокойное, чем вчера.
Я уже хотела снять её, когда услышала, как дверь в комнату осторожно скрипнула.
Я обернулась.
Мама.
Она вошла медленно, будто боялась спугнуть меня. Взгляд у неё был тяжёлый, покрасневший, будто она уже долго плакала. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга — и в этих секундах было слишком много всего.
— Мам... — голос предательски дрогнул. — Почему вы не уехали?
Она ничего не ответила сразу. Просто прошла дальше и села на край моей кровати, тяжело, будто ноги больше не держали. Руки легли на колени, плечи опустились.
— Мы с твоим отцом разводимся, — сказала она наконец.
Слова прозвучали тихо. Без пафоса. Без драматизма.
И именно поэтому ударили сильнее всего.
Я не ожидала. Совсем.
В голове на мгновение стало пусто, будто кто-то выключил звук и свет одновременно.
Мама подняла на меня глаза и продолжила, будто боялась остановиться:
— Я больше не могу жить с человеком, который не любит моего ребёнка. Я слишком долго закрывала глаза. Убеждала себя, что так надо... что он просто строгий, просто сложный.
Она сглотнула.
— Я поздно это поняла. Прости меня, дочь. Прости, что позволяла ему так с тобой обращаться. Прости, что не защитила тебя раньше.
И тут слёзы потекли у нас обеих.
У неё — тихо, по щекам, без всхлипов.
У меня — резко, с комком в горле, с болью, которая наконец-то нашла выход.
Я подошла к ней и села рядом, а потом просто обняла. Крепко. Так, будто боялась снова потерять. Мама прижалась ко мне лбом, и в этот момент я вдруг почувствовала, что роли будто поменялись — теперь я держала её.
— Я не злюсь на тебя, — сказала я сквозь слёзы. — Правда. Я не злюсь.
И это было правдой.
Мне было больно. Грустно. Страшно.
Но злости — не было.
Мы сидели так какое-то время, обнявшись, в моей комнате, среди разбросанных мыслей, чужой кофты и обломков старой жизни. И почувствовала странное, осторожное облегчение.
Как будто что-то очень тяжёлое наконец начало сдвигаться с мёртвой точки.
Мы долго сидели молча, просто обнявшись, пока слёзы наконец не стихли. В какой-то момент мама осторожно потянула меня к кровати, и мы легли рядом, как когда-то давно, когда мне было плохо или страшно. Она обняла меня так же, как в детстве — одной рукой прижимая к себе, второй мягко поглаживая по волосам. Я сразу узнала это ощущение. Тело отреагировало раньше мыслей — напряжение медленно отпускало, дыхание становилось ровнее.
Мы заговорили тихо, без надрыва.
Мама рассказывала о разводе — не как о катастрофе, а как о сложном, но необходимом решении. О том, как долго сомневалась, как боялась остаться одна, как винила себя за то, что терпела больше, чем нужно было. Я слушала и вдруг поняла, что вижу её не только как маму, но и как женщину — уставшую, живую, ранимую.
Потом я рассказала про Кирилла. Без подробностей, но честно. Про измену. Про то, что внутри будто что-то оборвалось, но вместе с этим пришло странное облегчение. Мама не задавала лишних вопросов, не осуждала. Она просто сказала, что я заслуживаю любви, в которой не нужно сомневаться. И от этих слов стало немного теплее.
Постепенно разговор сам собой перешёл на другое. На хорошее.
Мы вспомнили, как я в детстве боялась темноты и спала только с ночником. Как в третьем классе плакала из-за двойки и была уверена, что жизнь закончена. Как мы пекли торты по выходным, и я вечно таскала начинку, пока мама делала вид, что не замечает.
Мама смеялась тихо, почти шёпотом, а я ловила этот звук и чувствовала, как комната будто наполняется светом. Не лампами — чем-то другим. Теплом. Спокойствием. Тем самым ощущением дома, которое я давно не чувствовала.
Я лежала, уткнувшись ей в плечо, и думала о том, что сегодня в моей жизни многое разрушилось — но что-то важное, настоящее, наоборот, начало восстанавливаться.
И в этот момент мне было хорошо.
По-настоящему.
~Демид~
Я пришёл домой поздно, уже когда город начал притихать, а подъезд наполнился той самой вечерней тишиной, в которой шаги звучат слишком отчётливо. Усталость навалилась сразу, как только я закрыл за собой дверь. Автоматически снял куртку, наклонился, чтобы разуться — и только тогда заметил, что в прихожей стало непривычно пусто.
Кроссовок Даши не было.
Как и запасных ключей, которые я оставил ей на тумбочке у выхода.
Я на секунду замер, прислушиваясь — будто всё ещё ожидал услышать её шаги или тихий звук из кухни. Но квартира была пустой. Привычно спокойной.
Я прошёл на кухню. На столе — ничего лишнего. Сковородки на плите не было, раковина чистая, ни единой чашки. Я открыл холодильник и сразу увидел её: аккуратно убранную сковородку с пастой, накрытую крышкой. Так, как делают люди, которые уважают чужой дом. Или слишком привыкли быть незаметными.
Я поставил пакет с продуктами на стол и на несколько секунд просто опёрся о край столешницы. В голове было пусто, но где-то глубоко внутри медленно оседало странное чувство — смесь облегчения и необъяснимой тоски.
В спальне всё выглядело почти стерильно. Кровать была заправлена идеально — ровно, симметрично, словно в гостинице. Ни складки. Ни следа того, что здесь кто-то спал. Только запах — едва уловимый, знакомый. Не духи, нет. Что-то тёплое, живое.
Я сел на край кровати и машинально провёл ладонью по покрывалу.
Она ушла тихо. Как будто не хотела быть обузой. Или просто не умела оставаться дольше, чем ей позволяли обстоятельства.
И всё же...
Она была здесь.
Ночью. Уставшая. Разбитая.
Я знал, что так будет правильно — дать ей уйти самой, вернуться туда, где её ждут. Но почему-то от этого правильного решения в груди появилось неприятное, тянущее ощущение. Будто я упустил момент, который нельзя было удержать, но который всё равно был важен.
Я выдохнул, встал и выключил свет в спальне.
Квартира снова стала моей.
Только тишина в ней теперь ощущалась совсем по-другому.
Я сел на диван, облокотился спиной о подлокотник и открыл телефон. Чат с Дашей был почти в самом верху — как будто сам тянул к себе взгляд. Я снова перечитал её утреннее сообщение, медленно, слово за словом:
— «Спасибо за пасту, было очень вкусно. Ключи и кофту верну завтра.»
Уголок губ сам собой приподнялся. Совсем чуть-чуть. Эта улыбка была не про радость — скорее про тепло. Про то, что она жива, в порядке, что утро у неё было спокойным. Но я тут же поймал себя на этом и почти автоматически стер выражение лица. Не время. Не место. Не правильно.
Я набрал короткое:
— Как ты?
Ответ пришёл почти сразу, будто она держала телефон в руках и ждала.
— Лучше, благодаря человеку, который помог пережить эту ночь.
В груди что-то мягко сжалось. Не гордость. Не самодовольство. Скорее тихое облегчение. Значит, не зря. Значит, хоть немного, но я сделал правильно.
Я написал, не раздумывая долго — так, как чувствовал:
— Знай, что ты не одна. Я помогу тебе в любое время дня и ночи, только дай знать, если эта помощь будет нужна.
Отправил — и на секунду замер. Такие слова легко написать. Сложнее быть готовым за них отвечать. Но я был готов.
Последним пришло само собой:
— Доброй ночи, Цветик.
Это прозвище вырвалось естественно, будто никуда и не уходило все эти годы.
Ответ был коротким:
— Доброй ночи.
Я положил телефон экраном вниз и откинулся назад, глядя в потолок. Квартира снова погрузилась в тишину, но теперь она не давила. Мысли были спокойными, но тяжёлыми.
Я думал о том, какой хрупкой она оказалась. О том, сколько боли может выдержать человек и всё равно молчать. О том, как легко её сломали те, кто должен был защищать. И о том, что мне хочется быть тем, кто больше не причинит ей вреда. Даже словом. Даже взглядом.
Я не знал, что будет дальше. Не знал, правильно ли всё это.
Но знал точно одно: если ей снова станет плохо — я приеду. Без вопросов. Без условий. Просто потому что не смогу иначе.
Я выключил свет и закрыл глаза.
А в голове всё ещё звучал её голос — тихий, уставший, но живой.