Время

Семь лет спустя, когда Янек вернулся в деревню и привез с собой Актая.

Янек мялся у порога. Поднимал и опускал руку, не решался постучать. Рядом недовольно пыхтел Актай, и его присутствие одновременно раздражало, пугало и расслабляло. Янек, тяжело вздохнув, сказал:

— Сейчас время покоса. Те, кто в доме, спят. Лучше...

— Стучи давай, — прервал Актай, приваливаясь плечом к стене. — Посмотрим на твою бывшую. Такая страшная, что ты ее боишься?

Янек смерил его взглядом, цокнул языком, шаркнул по крыльцу сапогом. Выдохнул. Прикрыл глаза, запустил пальцы в волосы на лбу, провел ладонью до затылка. Постучал.

За дверью послышалось шуршание и звук шагов. Быстрых и коротких. Так ходят маленькие дети. Яра замужем, конечно, у нее есть дети. Писала — однажды, и это письмо размокло в море — что первенец носит его имя. Дверь открылась.

— Вы кто? — спросила черноглазая девочка, склонив к плечу головку.

Актай подавил смешок, и Янек шикнул на него, пытаясь не улыбаться слишком широко. Присел на корточки, придерживая коленом качающуюся дверь. Ответил:

— Мир вашей хате. Извини, что разбудили, милая. Маму позовешь? Я ее старый знакомый.

Девочка смекнула на удивление быстро:

— А вы ее друзья?

Янек кивнул, поднял глаза, услышав шуршание в глубине комнаты. В полумраке различил только белую сорочку, но фигура вышла на свет раньше, чем Янек успел придумать хорошее и складное оправдание.

Яра. Почти не изменилась. Немного добавилось в бедрах и талии, немного ушло в косе — обрезала по локти. Белая сорочка, красная юбка с разрезами до пояса, черные широкие штаны, смуглая кожа, тугой шнур в каштановых волосах.

— Сая, а где у нас случилось? — спросила Яра, подойдя к порогу.

— Гости, — простодушно ответила девочка. — Мама, а это твои друзья?

Яра посмотрела на Янека. Узнала? Конечно, узнала. Хмыкнула, усмехнулась краем губ, потрепала дочь по темным завиткам.

— Друзья, ходи в комнату, приводись в порядок.

Девочка убежала — спорить с матерями не всегда решались старшие, а младшим — тем более было боязно. Яра, проводив ее взглядом, впустила Янека и Актая в дом, разлила воды, отрезала хлеба. Пожав плечами, сказала:

— Еще ничего не готовили. От только встала.

Актай удивленно посмотрел на Янека, Янек кивнул.

— Да, сегодня жарко.

Две кружки воды, два куска свежего хлеба, солонка посреди стола — так встречали дневных гостей, так просили прощения и проявляли заботу. Не ждать же обеда, не ждать же конца покоса. Но Актаю Янек об этом расскажет после.

Яра завозилась по кухне: отодвинула шторы, достала из ведра с водой овощи, разложила на столе доску, нож, глиняные миски. Дневная суета — наполовину ленивая, наполовину скомканная, но живая и домашняя, теплая, залитая зенитным солнцем. Янек смутно помнил готовку родителей, и ни отец, ни мать не были так проворны, как Яра. Впрочем, может, ему показалось?

***

Когда доваривался суп и жар в комнате стоял тонкой дымкой под потолком, вернулся хозяин дома. Янек его помнил: частенько пили вместе и пару раз дрались, наверное, из-за Яры или из-за того, кто больше скосил травы. Аял был крупнее Янека и сильнее, второй сын плотника и резчицы, за которым много девушек вздыхало. Кажется, из-за этого тоже однажды сцепились: не смогли сосчитать, за кем вздыхали больше.

— Мир вашей хате, — поднялся с места Янек.

Аял кивнул, улыбнувшись, взял протянутый Ярой кувшин воды, сделал несколько больших глотков.

— То покос хорош? — спросила Яра, отставляя кувшин в сторону.

Аял махнул рукой.

— Угадай, кто нас обошел?

— Та что ты? Опять? — Яра картинно покачала головой. — И как вы пережили, что малая больше снопов навязала?

— С трудом, — усмехнулся Аял. — Завтра ты пойдешь.

— Нэ? С чего бы? Я вчера была. Ну конечно, еда наготовлена, хата прибрана, завтра тебе ничего делать не надо, ясно.

— Та мы ж сегодня все и съедим, Яронька. Не кипятись.

— Проспорил?

— Оно само.

— Та конечно! — махнула руками Яра. — Само сказалось, само сделалось. От завтра и пойдешь, вдруг оно тоже как-нибудь само.

Аял засмеялся, обнимая Яру за плечи. На плите доварились суп и каша, на столе громоздились порезанные овощи, исходило густым запахом тушеное мясо. Из комнаты вышли дети: мальчик и девочка. Один только что проснулся, вторая явно прилегла всего на минутку, растянувшуюся в час.

— Саенька, золотко, ты маме помогала? — прошелестел Аял, присаживаясь перед ней на корточки.

Сая отвела глаза, Яра рассмеялась.

— Помогала, помогала. — Добавила тише: — От когда она спит — большей помощи и не надо.

Янек хохотнул в кулак, покосился на Актая, отчаянно ничего не понимающего. Пожал плечами, мол, да, у нас вот так, у нас всегда смеются.

— Янек, — окликнул Аял, и Янек обернулся. А не его звали. — Сходи, проверь кур, то они просто орут или что случилось.

— Просто, пап, просто, — махнул рукой мальчик. — Я в окно смотрел, там петух за ними бегает.

— То най бегает, быстрее сварим.

— Я тебе сварю! — взвизгнула Яра. — Ты где другого купишь? Их сейчас только в Кохаме брать, а там цены — нэ! Хату продать — на худую квочку не хватит.

Аял расхохотался:

— Я пошутил, Яронька. Не буду я варить твоего петуха, он не вкусный.

— Зато вредный, — добавил мальчик хмуро.

Яра хмыкнула:

— Янчик, ты тоже вредный, мы ж тебя не варим.

— Я не вредный, я с буйным нравом.

И смех пришлось давить кашлем.

***

После обеда Янек сказал, отойдя с Актаем в сторонку:

— У нас не принято с гостей брать плату. Но и гостям не принято просто так сидеть.

Актай вскинул бровь.

— И что делать? Оставить деньги под крыльцом и уйти?

Янек недовольно цокнул, закатывая глаза.

— Нет, конечно. Хозяев обидим. У нас исхитрились: гостям не принято отказывать, а если гость хочет помочь, то нужно давать ему работу. А мы хотим.

— Мы?

— Да. Останешься в доме — Яра даст тебе какую-то мелочь. Ей подспорье, тебе не безделье.

Актай вздохнул.

— Это обязательно?

— Обязательно.

— А ты что делать будешь? Круги наматывать по двору?

Янек пожал плечами, проходя в комнату.

— Если Аял скажет — буду и круги наматывать, и забор новый ставить, и петуха от кур гонять.

В комнате сидела Сая, разматывая нитки, Янчик заплетал ей косички, Яра перестилала кровати. Обернулась через плечо, кивнула на Янека, мол, чего пришел.

— Хозяйка, — протянул он, подходя ближе, — не откажи принять помощь, в благодарность за гостеприимство.

— Нэ? А толку от тебя?

— Мама! — крикнула Сая. — Ты ж казала, с друзьями так нельзя!

— Нельзя, — поддакнул Янчик. — А простыни еще в вашей с папой спальне надо менять. И нитки — он, Сая только больше запутала. Сай, не лезь, там иголки.

Янек смотрел за тем, как его тезка возился с сестрой, и на душе потеплело. Сая была ему послушна — характером, наверное, в отца пошла. А Янчик... Янчик круторогий и умный не по годам — истинно Яра.

— Дети всегда правы, — промычала Яра себе под нос. — Но мне толпы не надо. Не на базаре. Кто-то один.

Янек хлопнул Актая по плечу, подталкивая вперед. Актай шагнул — хотя больше постарался не упасть лицом в будущую стирку — вперед, неловко улыбнулся Яре.

— Почту за...

— Та, почитай отца и мать, а мне лучше вынеси от то на двор, — она поддела босой ступней постельное белье. — Только смотри, клади на лавку и придави корзиной, чтоб не унесло. Сегодня ветер разошелся, хоть бы дождя не было, а то плакала наша стирка. Ну, ходи, ходи.

Актай, непонимающе хлопая глазами, поднял с пола брошенные простыни, сгреб в охапку, вышел с Янеком во двор и стал столбом. Янек пояснил:

— Это Яра, она такая была, есть и будет. И бедный ее зять.

— А невестка? — Актай пристроил белье на лавку, придавил корзиной с яблоками. — А невестка ее не бедная? Такая свекровь...

— А вот свекровью она будет хорошей. Все, вверяю тебя Яре, сам — к Аялу.

Аял рубил дрова, и щепки летели во все стороны. На солнце блестела от пота смуглая кожа, рубаха прилипла к телу, но снять ее Аял не смел: как за Хребтом это было позволительно, так в Малле — нет. Но жара стояла неимоверная: Янек закинул жилет в мешок, как только сошел с корабля, Актай продержался на день больше.

— Хозяин, позволишь помочь?

Аял выпрямился, отер коротким рукавом лоб, прищурился. Янек, стоящий по солнцу, шагнул в сторону.

— Дрова рубить умеешь? — Янек кивнул, и Аял передал ему топор. — От и хорошо, а то я устал уже. Пока эти отнесу.

Давно Янек не брался за топор, но руки — не слабые, кто бы что ни думал, — помнили. Слышался ровный стук дробящегося дерева, тяжелое дыхание, и сорочка Янека промокла так же, как у Аяла.

Солнце скатывалось за горизонт быстрее, тени вытянулись, расползлись по золоченой дворовой траве. Когда дрова лежали ровной горкой под навесом, Аял и Янек сидели рядом, привалившись спинами к беленой стене дома. Аял молчал, а Янек в который раз за день поймал себя на неумении найти слова. Сказал:

— У вас хорошие дети.

Аял кивнул, сунул в зубы тонкую травинку.

— Сая — в меня. Янек... — он замялся, травинка переместилась слева направо. — В Яру.

— Сколько им?

— Янеку недавно пять исполнилось, Сае зимой четыре будет.

Янек улыбнулся.

— Знал бы, что у вас двое, привез бы больше гостинцев.

— То ты не с пустыми руками? — хмыкнул Аял. — А я уж думал, что ты скотина.

— Что ты... — протянул Янек. — Всего лишь паршивец.

Они засмеялись. Глухо, тихо, не перебивая суетливого кудахтанья кур. Кто-то прошел мимо дома, и собака у ворот сонно залаяла, будто соблюдала одной ей ведомые приличия. Важно расхаживал по двору соседский кот, прыгнул на полено, принялся вылизываться. Янек поскреб пальцем землю.

— Хотел подарить, когда все будут в сборе. Да как-то...

— Та как-то подзабыл? — закончил за него Аял. — Ничего, бывает.

Он говорил так, что Янек поверил: бывает. И взаимная, но несчастливая любовь, и крепкий брак, где любит только один, — все бывает.

— Что тебе принесли сваты? — спросил Аял куда-то в сторону.

Янек молча достал кулон: маленький, как монетка, серебряный, на длинном грубом шнурке. Щелкнул замочек, открылась верхняя часть. Внутри оказался крохотный портрет. Черно-белый. Яра, которой всего лишь семнадцать лет, которая надела только что сшитое платье и крупные мамины серьги, которая распустила чуть вьющиеся волосы и смотрела куда-то в сторону, которой подвели и без того четкие глаза.

Платье было черным в красный цветок. Серьги были из потемневшего серебра и с красными камешками. Губы были красными. Глаза были черными. Янек только сейчас, показывая портрет Аялу, придал значение малльским цветам. Которые мало кто носил так часто и так благородно, как Яра. Черный — гордость, а к Востоку — скорбь. Красный — любовь.

Ему рассказывали, что в день рождения Яры один мужчина принес ее матери букет цветущей полыни и сказал: любовь ее дочери будет яркой и долгой, и такой же до невозможности буйной. Но никогда — счастливой. Только горечь — тоже яркая и долгая.

Аял встал, отряхнулся.

— Я отправил ей люльку. — Хмыкнув, подал руку Янеку. — С тех пор не курю.

***

В доме Актай и Яра ставили чай. Мед, травы, цветки диких деревьев — вкус детства и короткой Янековой юности.

— Все дрова срубили? — фыркнул Актай, окинув Янека взглядом.

— Все, — ответил Аял. — У моего помощника руки из нужного места растут. А у твоего?

Яра усмехнулась, разливая кипяток по чашкам. Аял цокнул языком.

— Судя по всему, из места, та не из нужного. — Поймал на себе недовольный взгляд Актая, исправился: — Прости. Пошутил.

— Хозяева, — Янек выпрямился, достав из-под лавки дорожный мешок. — Что я за гость, если пришел с пустыми руками.

— Ты ж уже...

Слово «расплатился» повисло в воздухе, не успев сорваться с губ Яры. Янек качнул головой, посмотрел на Яру спокойно и уверенно, будто никогда не навредит. И этот раз он сдержит слово. И что теперь препираться?

Янек достал свертки со сладостями и деревянными игрушками.

— Это Янчику и Саеньке.

Дети, получив одобрение родителей, приняли подарки, неловко поклонившись.

— Ходите в комнату, — сказала Яра. — Поиграйте. Или на двор.

Сая хотела что-то сказать, но обернулась на Янчика, и, закрыв ротик, пошла за ним в комнату. Янек не сдержал улыбки: Сая цеплялась за край сорочки брата и явно не собиралась отпускать.

— Яра, — сказал Янек, обрадовавшись, что голос не дрогнул, — тебе.

Кольца дарили сестрам, ожерелья и бусы — невестам, а серьги — всем. Но Янек привез ей браслеты. Серебряные. Звонкие и блестящие на солнце, один из них редко усыпан красными камешками.

Яра любила украшения, наверное, даже больше, чем сладости и долгие вечерние гуляния. Янек запомнил ее такой, какой она была на портрете, и сомневался, что много изменилось.

Яра поклонилась. Руки дрожали, лицо старательно прятала за выбившимися из косы прядями. Не плакала, нет, но вряд ли улыбалась в рамках приличия.

— Аял, прости, — пожал плечами Янек, — я не знал, что ты больше не куришь.

В свертке блестела покрытая лаком новая курительная трубка. Длинная, с маленькой чашей и тонкой резьбой вдоль мундштука. И бархатный мешочек с табаком. Если на Востоке и умели что-то делать, то только курить.

Аял расхохотался, цепляя трубку пальцами.

— Нэ, Яронька, а ты говорила, не видать мне люльки. А от она.

Губы Яры дрогнули в улыбке. Раньше она сказала бы, что может люльку вернуть, и, если бы ее отправил Янек вместе со сватами, так бы и грозилась каждый раз, но нынешняя Яра молчала.

Может, стоило дарить ей табак, а Аялу привезти серьги? Янек покосился на маленькие колечки в его ушах, подумал еще раз и решил, что все случилось так, как должно было.

За окном медленно наливался закат, и Аял позвал Актая с собой на речку: проверять сети и гулять с детьми. Актай, стукнув пальцами по столу, согласился.

***

— Спасибо... За браслеты. — Яра села рядом, поправила штаны и юбку. Янек решил: больше для того, чтобы занять руки. — В этот раз тебя не было семь лет.

Янек невесело улыбнулся.

— Ты считала?

Яра повела плечом, принялась переплетать косу.

— Что тут считать? Янчику пять, родился через два года после свадьбы.

Она старательно привязывала уход Янека к своей жизни, будто слишком много случилось и она могла бы забыть. Вот подрастает сын, названный твоим именем, вот я вышла замуж, когда корабль унес тебя от дома, вот мой кулон в твоем кармане.

— Прости меня, — прохрипел Янек.

На улице становилось людно, мимо двора проходили соседи, здоровались, не узнавали Янека — и хорошо. Собака лаяла чаще и резвее, пока кот нагло ел из ее тарелки. Яра подала голос:

— За что? Янек, я не глупа, иначе устроила бы песни с плясками, когда ты уходил. Поженились бы мы — дальше что? Ты бы остался? И что б с тобой было? Ничего хорошего. Или отправился бы куда-нибудь, а мне — ждать, как сейчас, семь лет? И, если не повезет, с ребенком возиться, хату доглядывать, на покос ходить. Та я б высохла, не дожив до сейчас.

Янек сглотнул ком в горле, посмотрел на Яру, чьи глаза уже блестели от слез. Она продолжала:

— Или мне с тобой по пескам и морям таскаться? Блевать за борт и вынашивать детей, пока нас самих по земле носит? Так? Нет, Янчик, из нас двоих тогда умнее был ты. А я больше верила.

Янек слышал в ее голосе злость, слезы и совсем далеко, но отчетливо — тоску. Ей двадцать шесть лет, она молода и полна сил, но сколько бы отдала, чтобы вернуться в то время, когда Янек был здесь, и было лето, и чья-то свадьба, и глупая, наивная, бездумная юность еще цвела. И серебряный кулон был у Яры.

Яра прижалась к нему плечом, провела кончиком носа по шее. За забором и зарослями малины их почти не видно, и Янек позволил себе поцеловать ее в лоб, у кромки волос. Сколько времени упущено. Да горели бы те моря, да утонули бы те пустыни, да рассыпались бы те города — он не знал, что Яра его ждала. Но семь лет — это двое детей и уже поздно.

— Только попробуй сказать, что то неправильно, — грустно пригрозила Яра.

— Не скажу.

Время капало как мед: то медленно тянулось, то резко срывалось. Воздух рябил от отступающего зноя и запаха скошенной травы, совсем скоро должен был вернуться Аял с Актаем и детьми.

— Яра, — позвал Янек, протягивая ей кулон, — пожалуйста... Забери.

Она смотрела молча. Долго смотрела, прежде чем накрыть его ладонь своей.

— Справедливо, — сказала. — Отдам дочке, когда вырастет и напишут ее портрет. Может, хоть ей больше повезет.

— Повезет, — Янек кивнул, потерся щекой о ее волосы, прикрыл глаза. — Обязательно повезет. Сая похожа...

— На Аяла. И он не самый счастливый человек.

Янек хотел соврать, что счастливый, раз у него такая жена, но вовремя понял, что ему самому досталось больше хорошего, чем Аялу: у него с Ярой все было взаимно, только ничего из этого «взаимно» не вышло.

— Если... — Янек прочистил горло. — Если тебе будет хоть немного легче, я тебя любил.

Яра потянулась к лицу, но Янек перехватил ее пальцы, чтобы поцеловать. Сказала:

— Если тебе тоже будет проще, то и я тебя любила.

Жаль, что стало тяжелее обоим.