Горечь
Яра вцепилась в его рубаху, вжалась лбом в плечо. Отпускать не хотелось. Янек гладил ее по спине, молчал, но так красноречиво, так громко и так пронзительно нежно, что отстраняться казалось преступлением.
Шумела листва, качались ветки сливы, заливались истеричным щебетом ласточки: переловить бы их, чтобы замолкли и не мешали слушать его дыхание. Пахло сеном и пылью, и Яра была готова залить все водой, лишь бы чувствовать его запах.
— Тш, Яра, не дури, не плачь.
Она не плакала. Слезы сами собой навернулись, но Яре они не нужны: лишняя трата сил и боли. Боль можно переиначить, вшить в позвоночник, чтобы осанка была княжеской, вбить в руки, чтобы обнимали крепче.
Нужно отсесть. Пока не пришел Аял, пока ему не принесли весточку, что жена с другим милуется. Пусть бы принесли, а он бы их всех отправил за Песий Хребет, в вечные войны восточных всадников. Яра втянула носом запах Янека: пыль, древесина, чужие духи, ее стряпня. Яре казалось, можно в него врасти, можно крепко-крепко зажмуриться, взвизгнуть и проснуться от поцелуя в щеку, приподняться на траве, посмотреть на звёзды, на смеющегося Янека, у которого ветра в голове меньше, чем ума.
Нужно отстраниться.
Раз. Янек зарылся пальцами в ее волосы, коснулся дыханием уха. Два. Яра провела рукой по его плечу, по предплечью, перехватила ладонь у себя на затылке. Три. Она отодвинулась, старательно пряча лицо.
Янек замер. Будто сам хотел проснуться шестнадцатилетним юношей, которому уже нечего терять. Резко выдохнул. Достал из кармана табак и старую трубку. Щёлкнул огнивом.
Над чашей потянулась сизая струйка, растаяла в сумеречном воздухе. Янек уставился в пустоту, молчал, долго держал дым у губ.
Яра смотрела, как он курит, и тысячу раз прокляла свою глупость. И родителей, которые ее не отговорили, не заперли в погребе в день свадьбы. Она слышала, что в Пустоши так поступали с дочерьми, противящимися отцовскому слову. Для Яры слов не нашли — не искали, не положено.
— Дай-ка, — она потянулась к трубке, забрала, на мгновение переплетая пальцы.
Коснулась мундштука губами, представив, что поцелуй. Втянула горечь. Ну да, Яра, только горечь тебе и останется.