Время

Спустя год после отъезда Янека и Актая.

Сентябрь выдался мягким и теплым, и груши в корзинах блестели золотистыми боками. Яра накрыла хлеб вышитым полотенцем, вытерла о фартук руки, передвинула в сторону яблоки. Догорал закат, плавилось солнце в густой листве, переливались в миске остатки меда.

В окно Яра посмотрела мельком, зная, что выйдет во двор, но хмыкнула, увидев Янчика, играющего с соседским котом. Сая сидела на лавке и стоило бы забеспокоиться, что упадет, но кто в детстве не падал?

Под ногами скрипнуло крыльцо — нужно поправить доски. Воздух был уже свежим, но еще не холодным — скол лета и зимы в этом году слишком глубок, значит, осень затянется. Яра села рядом с дочкой, тронула за плечо.

— А где папа?

Сая подняла глаза, качнула головой в сторону дома.

— Курей гоняет.

Яра улыбнулась, поправила рукава сорочки.

Аял курил подаренный Янеком табак и спрашивал, почему Яра не носит браслеты. Яра отмахивалась, не желая разбираться. Сама не знала: не хотела — и все. Но Аял и не требовал большего — он вообще ничего не требовал, радуясь, что имеет те крохи, которые Яра готова ему дать. Мысль уколола иголкой, прошла сквозь екнувшее сердце, вылетела через позвоночник — Яра выпрямилась.

Янек уехал год назад, и за это время почти ничего не изменилось, кроме пустоты, которую нечем стало заполнять. Раньше там была мечта и зыбкие воспоминания, имеющие достаточно веса, чтобы их лелеять. Теперь зрела тоска.

Янчик поиграл с котом и бросил. Отряхнул грязные ладони, хотел вытереть о сорочку, но поймал Ярин взгляд и спрятал руки за спину. Полез в малину, давно пустую от ягод. Сая спрыгнула с лавки, побежала за ним, едва не упав по дороге. Яра усмехнулась.

— Устала? — спросил Аял у порога.

Яра мотнула головой, убрала выбившуюся прядь за ухо, посмотрела на Аяла. На мужа. Спокойный, молодой, красивый. Он не так похож на Янека, чтобы их путать, но общее было: оба любили Яру и обоим не досталось счастья.

Аял вошел в дом, и дверь за ним закрылась. Яра снова посмотрела на детей. И стало горько. За восемь лет она позволила выстроить все, кроме счастья. Сидела над своей болью, тряслась над глупостью, взращивала веру, что можно проснуться в день, когда ничего еще не началось. Курила люльку, присланную сватами от Аяла, и не понимала, почему не получалось его любить.

Потому что был Янек. Потому что из всех возможных бед ей на голову свалилась она сама. Потому что кулон с ее портретом долгие годы вместо Яры был с Янеком.

И был Аял. Который все знал, которому досталось больше, чем ей, который безропотно согласился назвать первенца так, как звали любимого его жены. И хотя бы за его собачью верность стоило быть благодарной.

Темнело. Яра зажгла над крыльцом фонарь, и его свет потерялся в розовой дымке сумерек. Ничего, что рано, зато можно больше не соваться во двор. Яра отряхнула юбку, спустила пониже задравшиеся штаны, вошла в дом.

Аял заваривал чай. Тихий, надежный, тот, кто стал хорошим другом, но не любимым мужем. Что ж, Яре двадцать семь лет — это двое детей и самое время что-то менять.

Она подошла ближе, положила свою ладонь поверх ладони Аяла, немного неуверенно прижалась щекой к его плечу. Аял замер, его рука дрогнула.

— Яр?..

— Молчи.

И он замолчал, переплел пальцы. Яра выдохнула, прикрывая глаза. Расслабилась. Впервые за долгое время позволила себе ни о чем не думать, позволила себе представить, что можно быть счастливой, — нужно же с чего-то начинать.

— Когда Саенька вырастет, — спокойно проговорила Яра, — закажем ей портрет. Маленький такой, до кулона. Пусть отправит со сватами.

Аял хмыкнул, кивая. Спросил:

— А Янчик? Что он будет дарить?

— Ты и придумай.

Скрипнула дверь — нужно смазать, — вернулись дети. Янчик первым сунулся к тазу для умывания, помог Сае усесться на лавку. Остывал разлитый чай, подползала прохлада осенней ночи.

— Погасишь фонарь? — спросила Яра, и Аял кивнул ей в ответ. — Хорошо. Спасибо.

На месте вызревшей тоски Яра посадит смирение и благодарность. И, может быть, однажды они прорастут в любовь.