Время

Осторожно, попытки в постельную сцену.

Янек растянулся на простынях лицом к Актаю, подпер голову ладонью, провел пальцем вдоль мерно вздымающейся груди принца. Кожа была гладкая, белая, и сам он будто вытесанный из мрамора. Красивый. Впрочем, все принцы красивые. Пока живы. И пока не попали на поле битвы.

Руку Янека перехватили. Совсем не нежно — крепко и почти недовольно. Актай изогнул светлую бровь, усмехнулся, сказал:

— Ты не слишком спешишь уходить.

— А надо? — картинно удивился Янек. — Разве господину не нравится моя компания?

Актай цокнул языком, потянул Янека на себя, поцеловал, когда он с удивительной грацией свалился сверху.

— Бесстыдство.

Янек мазнул губами по щеке, укусил мочку уха.

— Отчего же?

Ему ответило тяжелое дыхание, стальная хватка на запястье, отозвавшееся дрожью тело. Актай прошелестел, пытаясь найти мутными глазами глаза Янека:

— Продался за ночлег. Считается?

— Если вы спрашиваете, то нет.

Янек лег рядом, закинул за голову руки, прикрыл глаза. Втянул пахнущий сандалом воздух, перекатил на языке остатки поцелуя, вслушался в биение собственного сердца и чужое недовольное фырканье.

Актай навис над ним, и его волосы заалели в тусклых бликах свечей. Янек попытался описать, выбирал слова и морщился, не находя нужного. Огонь — затерто, как портовый бордель. Закат — хуже дешевой шлюхи. И совсем не похоже на чистую в своей дерзкой жестокости красоту.

Янек запустил пальцы в рыжие кудри, перебрал пряди на затылке. Пустыня. Когда солнце лениво ползет вверх по небосводу и песок впитывает киноварь его первых лучей. И сам Актай как пустыня: тихо и бесконечно прекрасно, пока не прислушаешься к топоту конских копыт, пока не различишь скрежет стали, бьющейся о сталь.

— Господарь так устанет, — шепнул Янек, в одно резкое движение меняя их местами.

Актай напрягся, задержал взгляд на лице Янека слишком долго. Спросил:

— Как ты меня только что назвал?

Янек замер, вспоминая. Вспомнив, неловко улыбнулся, едва заметно пожал плечами, извинился поцелуем.

— Оговорка вышла, простите.

— Нет, — отрезал Актай. — Мне понравилось.

— Как и все, что я делаю.

— Не зазнавайся.

— Не зазнаюсь.

Актай усмехнулся его вежливой наглости, но в качестве наказания поцарапал бок, пересчитав ребра. Янек на нем вздрогнул, глухо засмеялся в сгиб шеи, прихватил зубами кожу, отпустил, коснулся языком, губами, дыханием. Прошептал в самое ухо, и Актай не понял, разобрал он слова по звукам или по движениям:

— Все еще хотите, чтобы я ушел, господарь?

Слова перекатывались в воздухе, как бусины в девичьей ладони. Актай хотел что-то ответить, что-то колкое и едкое, разумеется, что-то умное и правильное, и... И ничего из этого он не сказал, уронил поверженное «нет» и позволил лепить из себя все, что Янеку будет угодно.

***

Янек перебирал пряди Актая и вслушивался в его сердцебиение, становившееся ровнее с каждой новой секундой.

— Чего смеешься? — спросил Актай, удобнее укладываясь на его плече.

Янек лениво мотнул головой. Его рука спустилась ниже, к шее, пальцы пересчитали позвонки. Актай расслабился окончательно — хотя куда уж больше? — и сонно выдохнул:

— Все-таки ты стоишь дороже, чем ночь под крышей.

Янек усмехнулся:

— Сочту за комплимент.

— Не стыдно?

— Считать комплиментом?

Актай хмыкнул, объяснил, как учитель глупому ученику:

— Спать со всеми подряд. И даже не за деньги.

Янек повел плечом, за которое тут же недовольно укусили.

— Я знал людей, которые продавались и за меньшее. И, поверьте на слово, им таких красивых принцев точно не доставалось.

— Проверял?

— Способствовал.

Догорали свечи, разворачивалась ночь, истекал запах сандала, сменялся нежным воском и отголоском Актаевых духов. Янек зарылся носом в копну волос — как он назвал цвет? Пустыня? Пусть будет пустыня, — потянул губами за прядку.

— Господарь, вы злитесь?

— Нет.

Янек рассмеялся, осторожно поднимаясь на локте. Пришлось опустить голову Актая на подушку, но это меньшая из неприятностей, которая могла бы случиться.

— А я вижу, что злитесь.

Лучшее извинение сейчас — удовольствие. Янек может организовать. Было бы желание. Желание он считал в серых глазах, густо темнеющих от одного только вида.

— Нравлюсь? — спросил, ерзая на бедрах Актая. — Скажите, что нравлюсь или мне придется остановиться.

Его заставили наклониться, притянув за шею. Актай прошипел в губы:

— Нравишься. Когда твой рот занят кое-чем другим.

И Янеку не нужно долго объяснять.