11.12.1998
Валентин Игоревич извинился за вчерашний инцидент, и я бы простила, но тучи над нами стали сгущаться. Не знаю, где я провинилась, но он отпросил меня у куратора для индивидуального занятия. Я бы отказалась, оттолкнула его, но право голоса у меня просто вырвали.
Итог прост: сидели, пили чай с печеньем. Печенье даже очень вкусное, кажется, на родине у нас не было орешков со сгущёнкой. Странно, я прожила в России почти год, а забыла всё о своей родине. Печенье я поедала с удовольствием, даже улыбка на моём лице появилась, пока Валентин... Да, буду писать просто Валентин. Он не стал оценивать меня. Оценивать мой бюст. Я набралась смелости и спросила, что он себе позволяет, на что в ответ получила размытый и пугающий ответ. Его томный голос так и прошипел: «В Саратове орудует маньяк, похищает таких красавиц, как ты. Лучше уж я, чем непонятно кто. Давно ты мне нравишься, Маришка. Ой, как давно».
Маришка.
Так называла Ренфри, так называют меня куратор и одногруппники. И если с их уст это звучало тепло, словно летнее солнышко, которое ласкало своими лучами, то из уст учителя звучало ядовито, впрыскивая яд в мою кожу. Всё же я обязана сообщить это либо своему куратору, либо в деканат. Почему такое отношение я должна терпеть?
Немного отвлеклась от всего этого чтением, взяла в библиотеке книгу. Любопытство взяло верх — прочитать «Призрака Оперы» на русском. Я практиковала свой разговорный, зачитывая вслух, чем заинтересовала бабу Зину. Она даже села напротив меня, поправила свой махровый халат и стала слушать меня, периодически поправляя произношение. В прошлом она была учителем русского, вот так вот звёзды сходятся.
Диву даюсь, до чего русский язык богат: я сама ещё не умею подбирать такие красивые эпитеты. Даже в моих заметках это заметно.
В немецком проще как-то.
Вот, например, как на немецком звучал бы литературный язык: «Ein eisiger Dezembertag legte sich über Saratow, sein Atem ein kristalliner Schleier, der die Konturen der Stadt in blasse Aquarelle tauchte. Die Sonne, ein fahler Wächter am bleiernen Himmel, warf kein Licht, nur mattes Silber, das die Frostblüten auf den Scheiben funkelnd erweckte. Jeder Hauch erstarrte sogleich zu weißem Geisterhauch, und der Wind, ein scharfer Klingenkundiger, schnitt durch die gefrorene Stille der Wolgabucht, als suche er nach wärmenden Erinnerungen in den steinernen Gassen.»
А вот если перевести художественно на русский, то у меня выходит проблемно.
(Три абзаца перечёркнуты и замазаны ручкой, что невозможно прочитать)
«Ледяной декабрьский день лёг на Саратов, его дыхание — кристальная завеса, погрузившая очертания города в бледные акварели. Солнце, бледный страж на свинцовом небе, не излучало света, лишь тусклое серебро, заставлявшее инейные (зачеркнуто) узоры на стёклах мерцающе оживать. Каждое дыхание тотчас застывало белым дуновением призрака, а ветер, острый знаток клинков, резал сквозь замёрзшую тишину волжской излучины, словно искал тёплые воспоминания в каменных улочках.»
Что ж, переписать это того стоило.