12.01.1999
Я не писала сюда так давно... Мои руки покрыты запекшейся кровью, у меня нет пальца, и боль сковывает мое тело.
Маньяк был реален, и я была подле него. Пока его не уволили. Валентин — псих. Он питается болью, он возбуждается от криков. Все эти дни я была просто его игрушкой. Наверное, я бы дальше не знала, какое число на дворе, если бы он не назвал его.
На дворе теперь 1999 год, все так же зима. Холодная и суровая. Я ощущаю мороз, будучи сокрыта от чужих глаз в каком-то подвале. Наверное, это его дача. Тут есть еда. Что-то вроде консервов. Огурцы, помидоры. Все банки окрашены цветом смерти.
Мой разум еще может что-то собрать.
Я помню, как он похитил меня. Возвращалась поздно с репетиции грядущей елки, и стоило зайти в подворотню, как мне заткнули рот кожаной перчаткой. Тошнота подступила ко мне в тот момент, когда его теплый язык оставил мокрый след на моем теле — от шеи до мочки уха. Дышал так же, как и в аудитории: возбужденно, словно хищник, который давно не лакомился сладким мясом.
А потом я проснулась тут. Без одежды. В подвале светил тусклый свет, и моему взору предстала его безумная гримаса. Тогда в его руке сиял отточенный нож, которым он умело вырезал странный рисунок цветка на моем животе. Я впервые поняла, что такое боль.
И я бы вытерпела эту боль, но... В нос ударил запах мертвечины, и я увидела на столе кожу. Человеческую кожу. Валентин собирал ее, говорил, что хочет создать скрижаль, библию смерти. Это был дьявол, да и вот сатана куда милосерднее.
Я помню, как кричала, когда он срезал с моей руки кусочек кожи, обвалял его в соли и жадно проглотил, наслаждаясь вкусом агонии. Тогда я выблевала остатки еды, которая была моим ужином. Помню, как он вырезал из моего бедра кусок меня же и пропихнул его в мою глотку, заталкивая глубже, заставляя проглотить. Тогда впервые я попробовала мясо. Человеческое мясо. Свое мясо.
Винил меня в том, что отвергла его чувства, но теперь-то я здесь. По его словам, познаю мир глазами безумца-гения, которого все отталкивают. Как же смешно... Сейчас я ощущаю пустоту. Снаружи мне больно, слез уже нет. Мне все так же страшно. Я буду прятать свои записи. Это то, что сохраняет мой рассудок в целости.
Валентин не слушает мольбы отпустить меня. В отличие от всех жертв, по его словам, я тут надолго. Подобный белый кролик для его смертельных утех. Я не хочу быть его последовательницей, не хочу быть жертвой.
Ich möchte einfach nur leben. Herr, bewahre meine Seele.