Глава 1: Санитар ночи
Казань, осень 1981 года
Воздух в подворотне между хрущевками был густым и тяжелым, пах мокрым асфальтом, дешевым портвейном и страхом. Последний исходил от долговязого мужика в промокшей клеенчатой куртке. Он всхлипывал, утирая разбитый в кровь нос о рукав.
— Ну я же отдам, Турбо, родной! Честно, к отпуску! Зарплату получу — все до копейки!
Валера Туркин стоял, прислонившись спиной к облезлой штукатурке. Он не суетился, не кричал. Его спокойствие было страшнее любой истерики. Парень с лицом боксера и пронзительными, слишком умными для этой подворотни глазами, медленно раскуривал папиросу «Беломорканал».
— Вовка верит в людей, Семеныч, — тихо произнес Валера, выдувая струйку дыма. — Он тебе поверил. А ты Вовку подвел. «Универсам» подвел.
Рядом, как тень, стоял Зима — Зималетдинов, Вахит. Низкий, кряжистый, с лицом, не располагающим к разговорам. Он молча перебирал в руках монтировку, и этот тихий лязг металла был красноречивее любых угроз.
— Я знаю, у кого ты вчера был, Семеныч, — Валера оторвал от губ папиросу. — Не в конторе твоя зарплата задерживается. Ты проиграл ее в кости на Горках. А потом пошел к «Тяп-Ляпу», взял у него под двадцать процентов в неделю. Это некрасиво. Это нас не уважать.
Семеныч забился в новый приступ истерики. Зима молча сделал шаг вперед.
В этот момент из-за угла показался Маратка, младший Адидас. Щуплый пацан в модной, не по карману большинству, ветровке с тремя полосками. Он нервно жевал жвачку, пытаясь казаться невозмутимым, но выдавали его бегающие глаза.
— Турбо, Вова зовет. Дело.
Валера кивнул, не сводя глаз с Семеныча.
— Решай, Зима. Только без шума. Улицы мокрые, народ дома сидит.
Он развернулся и пошел прочь, оставив долговязого мужика на милость своего друга. Зима не был садистом. Для него это была работа. Четкая, конкретная, как удар ключом в замок.
Через минуту из подворотни донесся короткий, приглушенный стон и звук чего-то мягкого, падающего в грязь. Зима вышел, вытирая платком рукоять монтировки.
— Все. Понял, что неправ.
Валера молча стукнул его по плечу. Они шли по темным улицам Советского района, где власть «Универсама» была неоспорима. Для мира они были бандитами, громилами. Но у Валеры Туркина в голове была своя карта города, своя классификация зла. Одни были мусором, который нужно заставить платить или убрать с дороги. Другие... другие были чумой. И с ними он разбирался сам, после заката, когда даже Зима не знал, куда уходит Турбо.
---
Тоня Ханина задернула занавеску в своей комнате в общежитии КАИ, заглушив унылый вид на промзону. На столе, заваленном чертежами и конспектами по сопромату, стоял портативный магнитофон «Весна-202». Из его динамиков тихо, с шипением, лился хриплый голос Высоцкого.
Она достала из-под стопки бумаг потрепанный блокнот в клеенчатой обложке. На первой странице было аккуратно выведено: «Хроники. Осень 81-го».
Ручка с золотым пером, подарок отца, скользнула по бумаге.
«25 октября. Сегодня в газете "Вечерняя Казань" заметка на третьей полосе. "В результате несчастного случая на производстве погиб слесарь завода ЭВМ гражданнин М.".
Ложь. Он не слесарь. И это не завод. Его нашли на складе у ТЭЦ-1. Мент. Из тех, что в прошлом месяце забили насмерть пацана за косуху "The Beatles". У него сломаны пальцы на обеих руках. И в горле... лепесток розы. Красной. Морозы близко, где он розу нашел? Это уже третий. Все — отбросы. Все — с лепестком.
Кто ты, Санитар? Твой почерк... идеален. И страшен».
Тоня откинулась на стуле, закрыв глаза. Она чувствовала этот город на вкус — он был горьким, как дым дешевых сигарет. С одной стороны — братва в модных куртках, качающая права у «Универсама». С другой — мусора, которые ничем не лучше. А между ними — обычные люди, вроде ее подруг по общежитию, мечтающие о джинсах и пластинках «Машины Времени».
И кто-то еще. Тень. Справедливый палач, который убирал самый омерзительный мусор, оставляя на прощание свой жутковатый автограф.
Она не знала, что в эту самую минуту всего в нескольких кварталах от нее Валера Туркин, старший «Универсама», заходил в полуподвальчик на улице Чистопольской, где его ждал Вова Адидас. И что в кармане его застиранной телогрейки лежал маленький, смятый лепесток алой розы, прихваченный им вечером из оранжереи Ботанического сада.
Ночь только начиналась.