Глава 2. Хроникерша
Тоню Ханину в коридорах общежития КАИ звали «синим чулком». И не потому, что она носила синие колготки — их у нее не было, как, впрочем, и любых других. А потому, что она всегда была с книгой или с какими-то непонятными, испещренными формулами конспектами. Высокая, худощавая, с прямыми каштановыми волосами, убранными в простой хвост, и большими, слишком внимательными для ее возраста серыми глазами.
Она была из тех, кого называют «крепкой хорошисткой». Не гений, но упорство и дисциплина творили чудеса. Она могла просидеть над чертежом всю ночь, а утром, отхлебнув жидкого кофе из граненого стакана, бодрой отправиться на лекцию. Мечтала о космосе. Вернее, о том, чтобы рассчитывать траектории для чего-то большого и важного, что летает высоко-высоко, над всей этой земной грязью и суетой.
Но была у нее и другая жизнь. Та, что пряталась под стопкой чертежей в блокноте с клеенчатой обложкой.
Ее отец, майор милиции, погиб пять лет назад при задержании рецидивиста. Официальная версия — «трагическая случайность». Неофициальная — его подставили свои же, потому что он был слишком честным и начал копать под одну из общих «крыш». Он научил Тоню не верить красивым словам и видеть суть, скрытую за фасадом. Научил ее бороться. Но не кулаками — умом.
После его смерти что-то внутри нее переломилось. Если система не может очистить себя сама, если добро носят погоны, но служит злу, значит, правду нужно искать и фиксировать самому. Так родилась «Хроника».
Отличное дополнение! Оно добавляет новые краски в образ Вовы Адидаса. Давайте впишем это в следующую главу, не нарушая плана.
---
Глава 2: Хроникёрша (с дополнением)
...В ее блокноте были не просто заметки. Это была сложная система. Левая сторона разворота — вырезки из газет, официальные сводки, сухие факты. Правая — ее наблюдения, логические цепочки, имена, связи. Она знала, что «Вова Адидас» — это Владимир Суворов, сын крупного хозяйственника, и что его погоняло — не просто дань моде, а отличительный знак его людей, всегда одетых в лучшую импортную форму. Она отслеживала, какие магазины платят «дань» «Универсаму», а какие находятся под крылом «Тяп-Ляпа». Она видела структуру, карту невидимой войны, которую вели за город мужчины в спортивных костюмах и казенных шинелях.
А еще она видела то, что другие предпочитали не замечать. Исчезновения. Случайности. Трупы отпетых негодяев, на которых милиция закрывала дела с облегченным вздохом.
Вечером, после лекции по теоретической механике, она отправилась в читальный зал библиотеки. Не для учебы. Старые подшивки газет были для нее ценнее любого учебника.
Рядом, перешептываясь и хихикая, сидели две девчонки с ее потока. Обсуждали, как вчера видели «того самого Турбо» у «Универсама».
— Такой красивый, — вздыхала одна, накручивая на палец белокурый локон. — И глаза... такие серьезные.
— Говорят, он главный после Вовки, — вторила подруга. — Но не кричит, как другие. Все молча. Смотрит на тебя — и мурашки.
Тоня сжала губы. Турбо. Валера Туркин. В ее блокноте ему была отведена целая страница. Родился в рабочей семье с Горок, исключен из спортинтерната за драку, интеллект выше среднего, что было редкостью для его круга. Холост. Живет с матерью-инвалидом. Ходит в библиотеку имени Лобачевского — брал книги по истории и философии. Странный набор для бандита.
И тут одна из девчонок, понизив голос до шепота, добавила:
— А Вова Адидас... Говорят, он вообще псих. Его все боятся. Но вчера видела, как он у «Детского мира» с маленькой девочкой возился. На плече катал, так он хохотал, как ребенок. Показалось, наверное.
Тоня насторожилась. Маленькая девочка? Это не вписывалось в образ безжалостного главаря группировки. Она мысленно добавила к его досье: «Владимир Суворов («Адидас»). Жесток. Непредсказуем. Есть неподтвержденные данные о контакте с ребенком (сестра?). Требует проверки.»
Отодвинув разговоры, она сосредоточилась на газете за прошлый месяц. Ее взгляд упал на маленькую заметку о пожаре в частном доме в поселке Дербышки. Погиб хозяин. Местный житель, в прошлом судимый за растление малолетних. Версия — неосторожное обращение с огнем. Стандартно.
Но Тоня взяла лупу. На пожелтевшей черно-белой фотографии, сделанной уже после тушения, в углу кадра, среди обгоревших развалин, виднелся какой-то темный, бесформенный комок. Большинство читателей не обратило бы внимания. Но Тоня была не большинство. Она провела пальцем по изображению. Это был обугленный цветок. Почти уничтоженный огнем, но угадывалась форма. Лепесток.
Сердце ее екнуло. Не роза. На этот раз — гвоздика. Но принцип тот же. Поэтика смерти. Автограф.
Она достала свой блокнот и аккуратно, своим каллиграфическим почерком, вписала новую строку.
«Пожар в Дербышках. Жертва: педофил. Версия: неосторожность. Маркер: обугленная гвоздика. Вероятность работы Санитара — 98%».
Она откинулась на стуле, глядя в заоконную тьму, в которой утопали огни ночной Казани. Где-то там был он. Тот, кто судил и наказывал, пока милиция писала отчеты, а братва делила территории. Он был тенью, призраком.
А она, Тоня Ханина, студентка-отличница и «синий чулок», была, возможно, единственным человеком в городе, кто видел контуры этой тени. И она была полна решимости разглядеть его в лицо.