Глава 11: Арифметика ярости
Боль. В костяшках. В висках. В сердце. Острая, живая, почти приятная после той ледяной пустоты, что была секунду назад. Вова хрипит на полу, пытаясь вытереть кровь с губ. В его глазах — шок, предательство и та самая невыносимая боль, ради которой я это сделал. Лучше ненависть живого брата, чем слеза над его трупом.
Зима смотрит на меня, и в его каменном лице — трещина. Он не понимает. Для него предательство своего — худший из грехов. Но я не предал. Я купил им время. Ценой своего места здесь. Навсегда.
«Свяжь его», — говорю я, и голос мой — не мой, он из глубины, где прячется тот, кем я стал. Зима молот кивает. Он будет подчиняться. Пока не кончится время, что я у них выбил.
Я выхожу на улицу. Ветер бьет в лицо, как удар хлыста. Хорошо. Прочищает голову. Я достаю из кармана крошечный, липкий от крови крестик Маратки. Он еще теплый. От ярости Вовы или от последнего жара тела пацана? Неважно.
Теперь — арифметика.
Данные: «Тяп-Ляп». Ждут атаки. Ждут Вову с его безумием и всей мощью «Универсама». Значит, основные силы сосредоточены на точках — складах, подвалах, где они готовятся к бою. Но не там держат заложника. Его держат в тихом месте. Вне зоны удара. Где-то, где можно не спешить.
Где? Не в их официальных хазах. Это слишком очевидно.
Я начинаю идти, ноги несут сами, пока мозг просеивает варианты. У «Тяп-Ляпа» есть старый, полузаброшенный гаражный кооператив у железной дороги. «Гнездо». Они используют его для самых грязных дел. Далеко от их основной территории. Идеально.
Цель: Маратка. Живой.
Противники: неизвестное количество человек. Минимум трое. Один на часах, двое внутри. Вооружены. Опытны.
Ресурсы: Я. Один. Монтировка за поясом. Нож в сапоге. И ярость. Холодная, острая, как лезвие бритвы.
Я не Санитар сейчас. Санитар охотится. Он терпелив, как паук. Я сейчас — таран. Молот. Мне не нужна тайна. Мне нужен шум, грохот и скорость.
Я подхожу к гаражям. Темно. Только один гараж светится тусклой щелью под воротом. У входа, прислонившись к стене, курит мужик в капюшоне. Часовой.
Оценка. Расстояние — двадцать метров. Открытое пространство. Он меня увидит.
План А: отвлечь. Но нет времени.
План Б: сила.
Я поднимаю с земли пустую бутылку и швыряю ее в противоположный конец ряда гаражей. Стекло с грохотом бьется о железо. Часовой вздрагивает, поворачивает голову. На секунду. Мне хватает этих трех секунд, чтобы преодолеть дистанцию бесшумным, стремительным бегом.
Он услышал шаги, обернулся слишком поздно. Мой удар монтировкой приходится ему по руке, в которой он пытается достать ствол. Слышен хруст кости. Его крик тонет в моей ладони. Второй удар — рукоятью в висок. Он оседает, как мешок.
Тихо. Пока.
Я прислушиваюсь к гаражу. Голоса. Два. Спорят о чем-то.
— ...говорил, ждать звонка.
— Да кому он нужен, этот сопляк? Пристрелить бы и делов...
Я не стучу. Я бью плечом в старую, ржавую дверь. Засов с треском вылетает из гнилого косяка.
Внутри — два человека. Один, плечистый, с обезьяньими руками, вскакивает со стула. Второй, тощий, с перегаром, отпрыгивает от бочки, которую они используют как стол.
И между ними... Маратка. Он привязан к стулу. Лицо разбито в кровь, один глаз заплыл. Но он жив. Он смотрит на меня, и в его единственном зрячем глазу — не радость, а ужас.
— Турбо! — хрипит он.
Обезьяна уже достает самодельный обрез. У меня нет времени на дуэль. Я швыряю монтировку в него, как копье. Она впивается ему в плечо, не смертельно, но он роняет обрез с криком. Тощий лезет за ножом.
Я уже рядом. Мой удар — локтем в горло. Он хрипит, падает. Обезьяна, стиснув зубы, пытается выдернуть монтировку. Я не даю ему. Мой нож находит его под ребра. Один раз. Глухо. Он оседает, хватая ртом воздух.
Тишина. Пахнет кровью, машинным маслом и страхом.
Я подхожу к Маратке, перерезаю веревки. Он не может встать, ноги подкашиваются.
— Ты... один? — шепчет он.
— Один.
Я поднимаю его, взваливаю на плечо. Он стонет. Легко. Выношу на улицу. Часовой все еще без сознания.
Я иду по темным улицам, неся на себе его брата. Каждый шаг отдается болью в избитых костяшках. Я только что убил двух человек. Не как Санитар, с холодным расчетом. А в горячке, в ярости. Я стер грань. Переступил черту в своем же кодексе.
Я спас пацана. Но что я сделал с собой?
И сквозь весь этот ад, сквозь боль и кровь, в голове стучит одна мысль, ясная и четкая, как приказ: «Найди ее. Скажи ей. Она должна знать, во что мы ввязались. Она — единственная, кто поймет цену этой победы».