Казанский кодекс

Пустота. Она стала моим новым состоянием. Я просыпался с ней, ходил по дому, пытался работать, ложился спать. Она была везде, как тонкая, ядовитая пыль, покрывающая все вокруг. Мамин смех, ее советы, ее молчаливое понимание — все это теперь было лишь эхом.

Я пытался держаться ради Иры. Она была маленьким, хрупким маяком в этом море горя. И ради Тони. Она была моей скалой, моим берегом. Но иногда, глядя на нее, я видел в ее глазах отражение своей потери, и это было невыносимо.

«Универсам» стал моим спасением. Не тот новый, легальный бизнес с кабинетами и отчетами, а старые, проверенные связи. Я снова начал проводить время с Зимой и ребятами, не за делами, а просто так. Сидели в гараже, пили чай, молчали. Их молчаливое присутствие было лекарством. Они не лезли с расспросами, не пытались утешить. Они просто были рядом, напоминая, что я все еще часть чего-то большего.

Именно в одном из таких разговоров, вполуха слушая рассказ одного из младших о его проблемах с соседом-алкашом, я услышал имя. «Жора-студент». Погоняло. И фамилию. Жора Лапшин.

Кровь во мне застыла. Я знал эту фамилию. Не из дел Санитара. Из блокнота Тони. Очень давно, когда она только начала вести свои «Хроники», она вписала его в список «мелких подонков, недостойных внимания». Рядом с фамилией стояла дата — за два года до нашей встречи. И короткая, сухая пометка: «Покушение на изнасилование. Потерпевшая — студентка КАИ Т. Ханина. Дело закрыто за недоказанностью».

Мир сузился до точки. До этой строчки в ее блокноте, которую я когда-то прочитал и забыл, потому что он не вписывался в мой «кодекс» — я не мстил за попытки. Только за свершившееся зло.

Но сейчас... Сейчас все было иначе. Горе, ярость, чувство беспомощности после смерти матери — все это искало выхода. И тут он нашелся. Идеальный клапан. Не какой-то абстрактный маньяк. А конкретный ублюдок, который тронул ее. Мою Тоню. Ту, что стала моим светом. Ту, что держала меня на плаву, когда я тонул.

Ярость была чистой, кристальной, как лед. В ней не было сомнений. Только холодная, безжалостная решимость.

Я действовал на автомате. Старые навыки Санитара проснулись мгновенно. Я навел справки. Жора Лапшин. Бросил институт, спивался, перебивался случайными заработками. Жил в общежитии старого образца, в комнате на одного, которую ему по блату оставили.

Привести его в чувство было легко. Он был пьян и слаб. Я вошел к нему ночью, как призрак. Он даже не успел испугаться. Увидев меня, он просто обреченно опустил голову.

— Помнишь Тоню Ханину? — мой голос прозвучал в темноте ровно и бесстрастно.
Он замотал головой, потом, увидев мой взгляд, обреченно кивнул.
— Дело... дело закрыли... — прохрипел он.
— А я — нет, — сказал я.

Это не было убийством. Это было приведением в порядок. Исправлением старой, несправедливой ошибки системы. Я сделал все чисто, быстро. Без лишних страданий. И оставил на его груди маленький, алый лепесток розы, прихваченный из оранжереи, куда я теперь ходил, как в музей, вспоминая другую жизнь.

Я не чувствовал ничего. Ни удовлетворения, ни раскаяния. Только ту же пустоту, что и раньше. Но теперь она была... заполнена. Занята этим поступком.

На следующее утро я был дома. Готовил завтрак для Иры. Тоня зашла на кухню, ее лицо было бледным, в руках она сжимала утреннюю газету.
— Валера... — ее голос дрожал. — Ты видел? Жора Лапшин... Его нашли в общежитии.

Я повернулся к ней, стараясь, чтобы лицо было невозмутимым.
— Кто?
— Тот... тот самый. Из моего старого дела, — она смотрела на меня, и в ее глазах был не страх, а какое-то странное, щемящее понимание. — И... у него... был лепесток. Красной розы.

Воздух на кухне застыл. Мы смотрели друг на друга через стол. Она знала. Конечно, знала. Она всегда видела меня насквозь.

— Зачем? — прошептала она, и в этом шепоте была не ярость, а боль. — Это было так давно... Я справилась. Я... я сама с этим жила.

— А я — нет, — повторил я свою фразу, ту самую, что сказал ему. Только сейчас в моем голосе не было ледяной уверенности. Была хрипотца и усталость. — Он тронул тебя. Он должен был ответить. Всегда.

Она отступила на шаг, будто отшатнулась не от меня, а от той бездны, что снова открылась между нами. От той части меня, которую, как ей казалось, она смогла приручить.

— Ты же остановился... — в ее голосе прозвучало отчаяние. — Ты сказал, что это в прошлом...

— Прошлое никуда не делось, Тоня! — голос сорвался, вырвавшись из-под контроля. В нем прорвалась вся накопленная боль, все бессилие. — Оно здесь! В тебе! Во мне! В каждом нашем дне! Я не могу отменить то, что с тобой случилось! Но я могу наказать того, кто это сделал! Это единственное, что я умею по-настоящему! Защищать тебя! Даже от призраков!

Мы стояли, тяжело дыша, в тишине кухни. Пахло подгоревшей кашей. Ира испуганно смотрела на нас из-за двери.

Тоня смотрела на меня, и по ее лицу катились слезы. Не от страха. А от понимания. Понимания, что демон внутри меня не усмирен. Он просто дремал, поджидая свой час.

— Я не хотела, чтобы ты стал палачом ради меня, — выдохнула она.
— А я не хотел, чтобы ты жила с мыслью, что тот ублюдок безнаказанно ходит по земле, — ответил я. — Мы оба не получили того, чего хотели.

Она медленно подошла ко мне. Подняла руку и прикоснулась к моей щеке. Ее пальцы были холодными.
— Я боюсь за тебя, — прошептала она. — Не за себя. За тебя. Что ты не выберешься оттуда обратно.

Я наклонил голову, прижавшись щекой к ее ладони. Закрыв глаза. В ее прикосновении не было осуждения. Была та же боль, что и во мне. И та же, странная, неизбывная любовь.

— Я уже не выберусь, Тоня, — тихо сказал я. — Но пока ты со мной... я хотя бы не заблужусь во тьме.