Осколки

Рух читал, лежа на своей узкой кровати, когда в окно тюкнуло сообщение.

Зак? Уже вернулся? Лев почти две недели назад уехал с отцом, отдыхать от сбора осколков Афтара приходится без него.

Взгляд за стекло ничего не дал, друг не выглядывал из форточки в доме наискосок, только послание болталось на леске. Грифон поднял шпингалет и открыл раму, чтобы снять маленькую тележку с запиской с натянутой между домами лески. Погрузив руку в прохладный пасмурный день, Рухгерт достал бумажку.

«Заходи, будет интересно».

Что за интриги? Почему бы не зайти самому? Или ему переломали дома ноги, чтобы не убежал от семейного дела – торговли? Или привез какое-то сокровище, которым хочет похвастаться, но не может пронести его мимо домашних?

Рух сбежал по лестнице на первый этаж и влез в сандалии. Ну и что, что не по погоде и ногам зябко? Идти пять шагов!

Он пересек дорогу, прошел по дорожке до крыльца и открыл незапертую дверь, стараясь не потревожить сторожевых змей под домом, что жили у львиного семейства вместо кошек. Судя по пустой полке, куда Рух поставил сандалии, почти никого не было дома, что показалось странным. Ну и ладно, отец Зака – фелин занятой, может сразу по возвращению повел всех разгружать привезенные товары и выкладывать их красиво в лавке в центре города, где работали бабушка и дедушка Зака.

Сколько Зак и Рух ни были друг у друга в гостях, а Руху все равно было немного неловко идти по чужому дому без сопровождения или одобрения старших. Как будто бы зашёл без спроса. Или можешь случайно увидеть лишнее. Например, сестру Зака, Сару. Не то чтобы она была невыносима, но в силу возраста и наследственности ее поведение и интересы были сейчас не самыми милыми. И если Заккори давно получил право согласия и во всех смыслах общался с девушками во время поездок в другие города, то об общении с парнями ей оставалось только мечтать. Экзамены ещё не сданы, мать следила за ней, а отцу хватало лишь взгляда, чтобы отпугнуть потенциальных ухажеров. Подобная несправедливость мира могла бы загладиться, не дели они с Заком одну комнату на двоих...

– Привет, Сара, – Рух махнул рукой молодой львичке, и та улыбнулась в ответ, – красивое платье. Зак наверху?

– Спасибо, Штерн. Да, проходи... – она кивнула на лестницу.

Покачивая хвостом и мягко ступая лапами по деревянным ступеням, грифон поднялся по лестнице и подошел к приоткрытой двери. Раскрывая ее на ходу и обращаясь в левый угол, Рух произнес:

– Мог бы и навстречу выйти!.. – Зака не было. Грифон осекся и оглянулся.

Зашедшая следом Сара с улыбкой закрыла дверь и, навалившись на нее спиной, повернула и вытащила ключ.

Рух приподнял бровь.

– Мне уже стало интересно.

– Как и обещала.

Грифон наклонил голову вбок, уши торчком.

– И давно ты пишешь его почерком?

– Зак с отцом в отъезде, мама с бабушкой и дедом не вернутся до вечера. Мы одни, располагайся.

Грифон нахмурился:

– Я лучше пойду, если тебя это не обидит. Пожалуйста, не пользуйся нашей с Заком почтой или хотя бы подписывай записки.

– А ты бы пришел иначе?

– В гости – нет. Если хочешь поболтать, можем пойти погулять, дождя не предвидится.

Происходящее напрягало грифона. Иногда он ловил странные взгляды Сары, но полагал это просто глупыми девчачьими играми, а не чем-то серьезным.

Маленькая рука бросила ключ в форточку, и тот исчез в траве под окном прежде, чем Рух успел дернуться. Да он и не пытался.

– Не нужно быть предвзятым ко мне. Почему ты такой хмурый? Симпатичному парню не идет быть холодным и хмурым, так рождается одиночество. А смотреть на одинокого симпатичного парня свободной красивой девушке больно.

Рух сдержался и не поперхнулся от «свободной красивой девушки». Да, внешняя разница между грифоном и фелином только лишь в голове и руках, так что оценить красоту тела он мог, когда Сара со слегка переигранной грацией потянулась, прильнув лопатками к двери, и, лукаво улыбаясь, стала приближаться.

Невысокая, едва по плечо, миниатюрная, со светлой шерсткой, она выделялась на фоне рыже-черной шерсти Рухгерта и выглядела почти изящно в своем платье до щиколоток. Если бы не лишняя, еще оставшаяся детская пухловатость, и недостаточно осознанное выражение лица, по меркам Руха она была бы даже привлекательна. Если не смотреть на лицо, то уже была. Однако игнорировать лицо грифон не умел, хоть обычно и смотрел больше на нос или клюв собеседника.

– Нам есть чем поделиться друг с другом, Штерн.

Мягкая, слегка робкая улыбка и дрожащий взгляд. Горячая ладошка легла на рубашку, ловкие пальцы устремились под пуговицы. Маленькие ушки смущенно прижались на миг, а в глазах разгорелся огонь.

Рух шагнул назад, отстраняя Сару рукой, но та лишь перехватила его кисть и, тихо урча, прижала к своей щеке. Грифон отдернул руку, словно обжегся, и отступил еще.

– Тебе не нравится мое гостеприимство, Рух?

– За него можно вызвать на мензуру или устроить бугурт, если наберется разозлённых. Я и Зак против тебя и твоих манер, а? Открой дверь. Я не собираюсь нарушать закон.

– Ключа нет. У меня есть второй, и я с радостью тебе его отдам...

– Если?

Сара расплылась в улыбке:

– Если не будешь противиться судьбе, Рух. Не будь таким вредным, прояви свою суть. Разве я много прошу? Или тебе неприятно? Ты же не хочешь обидеть девушку?

Грифон потихоньку закипал. Проявить суть, значит? Изобрести телепортацию за пять секунд? А кто будет чинить выбитое окно и зашивать его шкуру?

– Может быть, ты хочешь вот так? – Львичка выпустила когти и снова двинулась на него, скалясь и покачивая хвостом. Рух сделал еще шаг назад и задел ногой кровать друга.

– Сара, я не ит, чтобы безответно терпеть твою придурь, – голосом Руха можно было тушить огонь и поджигать лёд.

– Хочешь, чтобы я закричала? Большой лоб ввалился в комнату к юной девушке, запер дверь и был пойман соседями. Так себе история? Или ты можешь сделать то, что они могли бы подозревать, и никто не узнает. Я не прошу дорогих подарков, только твоего внимания и нежности. Мы можем больше общаться, радовать друг друга. Я могу делать то, что не может ни одна грифонесса.

– Быть такой непробиваемой? – проклёкотал Рух, теряя самообладание.

Львичка зарычала и кинулась на грифона, стремясь повалить на кровать. Но тот увернулся, подставил подножку и воткнул Сару мордой в подушки, заломил ей руку и сел сверху.

– Хочешь меня наказать, Рух? – с придыханием спросила она. Её хвост согнулся кольцом, задрав платье, и пощекотал спину грифона.

Рух наклонился к самому ее уху и провел по нему клювом.

– Тебе не понравится, как.

– А если я закричу?

– А если я закрою твою голову подушкой, или, – тут он погладил ее по щеке и сжал морду рукой, – просто не дам тебе шуметь?

Сара дернулась, пытаясь высвободиться, но ее силы не хватило, чтобы сбросить тощего грифона. Заломленная рука болью отдалась в плече.

– Отпусти, мне больно, – выдавила она сквозь зубы.

– Ключ.

– ...

– Фу, как невежливо. Где же твое радушие и гостеприимство?

– Делай что собирался! Ну?!

На ее глазах навернулись слезы. Рух содрогнулся от отвращения, но не ослабил хватку. 

– Не могу, так как дверь закрыта, а ты больше хочешь навредить мне за неисполнение твоих желаний, чем отпустить с миром. И раз так, давай может быть, поговорим, если ты для этого достаточно взрослая?

Юная львица дернулась еще несколько раз, ущипнула желтую ладонь зубами, прокричалась в подушку и зарыдала.

– Что я тебе сделала? – выдавила она сквозь слезы.

– Обманула, заперла, относишься ко мне как к вещи, а не человеку, хочешь внести раздор в мою дружбу с лучшим другом. Продолжать?

Дернувшись еще раз, Сара лягнула Руха по спине.

– Значит продолжать. Маленькая, еще не ставшая красивой распираемая изнутри гормонами и эгоистичными желаниями львица, следи за своим поведением. Взрослые забавы для тех, кто умеет быть взрослым, знает, что такое ответственность на деле, но в первую очередь умеет любить и уважать другого. Не доросла до этого? Еще дорастёшь. Всё в твоих руках. Общайся с другими, учись ладить с людьми, веди себя как порядочная девушка. Мешает похоть? Всё в твоих руках, они помогут снять напряжение.

– Уж ты себе в этом не отказываешь! – прошипела она, – это легко, когда живешь в комнате один. У фелинов отличное ночное зрение, Штерн, а ты так добр ко мне и не закрываешь иногда штору.

– Один-один, Сара, – Рух смутился и разжал хватку.

– Ты же от плеч как фелин, но даже лучше, от тебя не забеременеть. А я почти как грифонесса. Я же вижу, как вы засматриваетесь на кошечек. Так почему бы не ходить друг к другу в гости, птичья твоя башка? Нет, он весь такой скромный и правильный, не интересуется ничем кроме своих дурацких книжек. Хочешь быть бобылем, как твой дядя Эвор, так и не познав удовольствий? Волшебник...

Сара уткнулась мордой в подушку и продолжила плакать, не пытаясь располосовать грифона. Рух слез с нее, присел рядом на краю кровати и вздохнул. Он что, морально был младше нее, что никогда не думал в таком ключе всерьез? Всю свою жизнь он не смотрел на окружающих, кто с кем ходит парой, ему это было безынтересно, и даже несколько неудобно знать. И тут на тебе, грифоны засматриваются на фелинов. И что самое главное, некоторые вещи в памяти приобрели совершенно не тот милый оттенок, который у них был.

Рух помотал головой, вздохнул и наклонился к Саре, обнял её за плечи. Горячая спина её была еще тоньше, чем его грудь, и внезапно грифон ощутил себя большим и сильным по сравнению с хрупкой девушкой. И её слова, её, в общем-то, разумное и взвешенное предложение, которое словно было рассчитано на любящего всё обдумать грифона. Если бы не подача...

«Ох, Сара, лучше бы ты была злой и меркантильной, и делала это только из желания заманить в ловушку с дальнейшим шантажом» – подумал Рухгерт, но злая, недоверчивая мысль не встретила поддержки во вздрагивающих фелиньих плечах.

– Я уже взрослая! – выкрикнула Сара сквозь рыдания, – По календарю Родного меня могут выдать замуж! Я же не виновата, что в Общем другие законы, а сутки и год тянутся дольше!

С этими словами она снова упала и спрятала лицо под подушку, а Рух испытал острое желание уйти в поле и как следует заорать, чтобы не слушать свой внутренний спор.

Нет, понять – не значит согласиться. Сделать это с не сдавшей на право согласия – самому лишиться прав и попасть в неприятности. Если кто узнает. Не стать честным гражданином Общего. В пернатой голове проскочило ещё несколько мыслей, слишком коротких, чтобы быть оформленными в слова, и слишком разных. Многие варианты будущего замелькали перед внутренним взором, приятные и не очень. Мечты о том, что с Заком будут жить вместе, пока учатся ремёслам в других городах, и о том, что станут стражами врат, уступали место новым возможностям, не столь совместимым со старыми планами, но по-своему притягательными, особенно сейчас, когда Рух осторожно приобнял лежащую на кровати львицу. Обрывки спора, укушенная рука, задетая гордость, и необходимость выбраться придали достаточно сил, чтобы сказать:

– Главная проблема в твоей семье – это презрение к ручному труду. Соблюдение «приличий» и отрицание всего остального.

Львица отвернулась к стене, демонстративно не слушая. Рух продолжил сквозь всхлипывания, поглаживая ее по голове:

– И я не о том, что Заку запрещают быть механиком, хотя и это тоже. Люди вокруг тебя либо ладят с другими и получают желаемое миром, либо совершенствуются, чтобы ладить друг с другом, беря силы в своих неосуществленных желаниях. Но ты решила действовать так же вероломно, как твой отец – ставить других перед фактом, диктовать волю. А у самой не получается, кишка тонка. Маленькая, наивная девушка, не способная совладать с собой.

– Почему брату можно, а мне нельзя? – повернула она свое зарёванное лицо.

– Потому что у вас такая культура, принесенная из родного мира, вы не признаете некоторых вещей, но лицемерно делаете другие. Заку удается общаться с другими девушками, потому что в дальних поездках твой отец слишком занят своими знакомствами, чтобы следить за сыном. Потому что твои родители не видят в тебе взрослую и самостоятельную львицу, которая может о себе позаботится. Потому что ты для них ещё ребенок и они будут всеми силами сохранять этот твой статус, хочешь ты того или нет. Потому что Зак попадает со своими хотелками в неприятности, и по вашим традициям не сможет однажды выкрутится. А ты по той же традиции должна будешь найти себе хорошую партию и выйти за состояние и удобного твоим родителям фелина. И твое желание, как и желание твоего брата, здесь не будет учитываться – у вас благо семьи выше, чем благо каждого члена семьи.

Сара сжалась в комок мокрой шерсти. Ничего в этом мире не ранит так больно, как правда.

Рух гладил ее спину и голову, пока та не успокоилась. И продолжал поглаживать, когда она повернулась к нему и подняла опухшие глаза. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но закрыла. Открыла вновь, прижала уши, отвела взгляд. Закрыла глаза и прижалась лбом к его плечу.

– Я могу надеяться, что не сегодня, но в другой раз ты согласишься?

– Я могу надеяться, что ты изменишься?

– Чудовище. Ты так спокойно и безжалостно говоришь, не помогая мне выйти из этого всего.

Рух задержал руку на ее затылке, массируя его пальцами, почесывая за ушами.

– Прости, Сара. Я не хочу играть по твоим правилам и не люблю, когда меня используют. Это не поможет тебе и в итоге не понравится мне. И я не решу твоих проблем, которые не под силу даже Заку. Тут ты сама должна будешь собрать волю в кулак и делать что-то со своей жизнью.

– Я просила у тебя самую малость, которую ты отказался дать, да еще и наговорил мне... я так предвкушала этот день...

Сара всхлипнула, ударила Руха в живот и соскочила на пол. Достала второй ключ у себя из-под матраса и рывком открыла дверь.

– Уходи, – крикнула она грифону, и рухнула к себе на кровать, не дождавшись реакции.

За её спиной раздались осторожные шаги, и мягко закрылась дверь.

Девушка затаила дыхание, чтобы уловить, где раздастся следующий шаг.

***

Рух вернулся домой в сумерках. Ноги промерзли в сандалиях так, что он не чувствовал их до колен.

– Был на стадионе? – спросил его отец, стоя на кухне с кружкой чая.

– Да, гулял, бегал, размышлял.

– О чем?

– О том, что есть правильно: давать людям то, что они просят, то, чего хотят, или то, что им нужно.

– Правильно? Это относительное понятие, Рух. Правильным может быть только то, что соответствует цели. Какую цель ты себе ставил?

– Как ты и учил, пап, в долгосрочную перспективу. Плохо сейчас – хорошо потом.

– По тебе видно, что потом должно быть очень здорово. Если ты не напортачил.

– Если я не напортачил...

Отец похлопал Рухгерта по плечу:

– Не мучай себя тем, что не можешь исправить. Можешь – исправь. Не можешь – не печалься. Будущее покажет.

***

Перед тем, как задернуть в комнате шторы и лечь спать, Рух посмотрел на дом по соседству. В окне горел свет, и, судя по тени на стене, Сара лежала на кровати и что-то писала при настольной лампе.

Вздохнув, грифон залез под одеяло, поджал замерзшие лапы. Мир вокруг с каждым днем становился все сложнее.

***

Утро не принесло Руху облегчения. Дом Натаниэлей был за окном его комнаты. Дом Натаниэлей виднелся с кухни за завтраком. Даже лёжа в кровати, Рух через стену чувствовал направленное на себя внимание, и свои мысли, устремлённые туда, к львице и её предложению, и вчерашним событиям. Натянутая леска не принесла новых известий, как не приносил их и почтальон. И в сети пещер сейчас было нечего делать – после сбора осколков Афтара прошло четыре дня, а дядя Эвор ещё не позвал закрепить результат и посетить мир Афтара.

Надо бы написать Заку, что ли? Нет, о таком писать не стоит. И Лизабет говорить не стоит.

«А ведь вы могли бы стать парой, не обязательно нарушать закон – простые поцелуи и обнимашки никто не отменял. Можно узнать её поближе, а скоро у неё экзамен на права человека, и там можно делать с ней всё что хочется» – слабо и медленно, чуть слышно, по частям возникала мысль, от которой Рух хохлился и тряс головой. Нет. Неправильно. А почему – как будто бы забыл и не удаётся вспомнить.

«Не придётся рисковать дружбой с Лиз, останетесь просто близкими друзьями. Ты же от неё бегал полгода».

Рух заклёкотал и натянул подушку на голову. Не помогло.

«Что у тебя с Лизабет кроме близкой дружбы? Чем ты ей ответил кроме волшебных упражнений? Чего ты с ней хочешь? Долго ли она будет такой же, или без ответа перестанет смотреть на тебя с этим огоньком в глазах? И не будет ни совместных трапез, ни дрёмы в обнимку? Не хочешь ли прикоснуться к страсти? К миру Зака?»

– Что со мной не так? – спросил Рух вслух, и его голос звучал тонко, скрипуче и жалко.

– Или кто? – добавил он чуть хриплым голосом с усмешкой.

Что там Мрак говорил про убийство в себе лишних мыслей и чувств? И что там Афтар отвечал, что лучше умрёт, чем станет таким? Почему так сложно думать о Саре? И эти двое... ух, помолчите! Нужно отдохнуть от влияния обоих, а то уже думать начинаю как они и их голосами. Афтар нерешителен и мягок, но может любить места и вещи и ценит их больше людей. Мрак холоден и решителен, и вряд ли способен любить. Кто же тогда шепчет про Сару? Не я же сам? Ведь я не хотел...

«Хотел...» – отозвалось эхом.

– Это не я.

«я...»

-..., – Рух выругался и эхо не последовало. Жаль. Опознать и убить пока не выйдет.

Убить... так... кто из этих двух сейчас опаснее? Одинокий считающий себя неудачником размазня Афтар, что может быть кинулся бы на первое тело, проявившее к нему интерес, не будь он необоснованным идеалистом, боящимся жить? Такой опасен только тем, что он ничего не делает и унывает, отнимая силы у других. Уж ничего не делать с Сарой я и сам смогу.

А вот Мрак точно мне не нужен. Как учитель – да, лучше, когда такие на твоей стороне, но не как часть сознания, что решает за меня. Но ни его ли спокойствие было вчера с Сарой?

Рух удивился этой мысли. Внимательно к себе прислушался. Одно дело – пропалывать баобабы, другое – разговаривать с самим собой и получать выводы от тех мыслительных процессов, которые в фон не загружал. Кто закинул эту мысль? Или так устал от сбора осколков, что до сих пор не отдохнул и уже не соображаю? Но вчера мозг работал хорошо. Уф. Надо погулять с Лизабет, погреться в её компании... пусть и не говорить ей о Саре.

***

На улице снова потеплело, пионы набирали бутоны и вот-вот должны были начать цвести, а красная смородина уже порадовала парой спелых ягод. Грифон с предвкушением подошёл к участку Лиз.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – обеспокоенный голос Лизабет и внимательный взгляд зелёных глаз.

– Обычно ты спрашиваешь, насколько я чувствую тебя, – улыбнулся пернатый. Подключиться к восприятию друга удавалось всё лучше, в прошлый раз удалось почувствовать не только настроение, но и угадать часть мыслей, ощутить тень прикосновений. И удержаться в рамках дружеской ласки.

Зелёная мордашка наклонилась ближе.

– Ты как будто бы не весь здесь. Давай пока без упражнений? Тебе бы отдохнуть ещё. Я тебя даже травы готовить не пущу в таком виде.

– Что, хуже, чем после открытия врат?

Лиз задумалась и покачала головой. Чешуйчатая мордашка была серьёзна.

– Нет. Там был ты, но опустошённый. Сейчас – иначе. Я узнаю тебя с закрытыми глазами, и сейчас ты как будто не весь, и в тебе есть что-то новое. Неприятное. Не твоё.

Рухгерт закрыл глаза и вздохнул. Лёгкий, едва заметный аромат эфирного масла полыни от одежды Лизабет, беспокойство, клубящееся между сердцем и солнечным сплетением, напряжённые мышцы массивного хвоста...

– Эй, не читай меня, – серебристые ладошки взметнулись перед грудью, – отдохни.

– Мне вроде не сложно, Лиз. Просто в голове бардак.

– И ты собрался в таком состоянии творить волшебство?

– Ай. Тогда давай просто погуляем.

– Почему ты не предложил то что хочешь на самом деле?

– А что я хочу? – переспросил грифон, изогнув хвост дугой. Перья на загривке чуть-чуть поднялись.

– Ты скажи мне. Вдруг я неправильно на тебя настроилась и проецирую свои желания.

Рух прижал уши. Попытался произнести, но получилось что-то невнятное. Говорить о таком возле дома её родителей, да и вообще на улице было очень некомфортно. Пернатый прочистил горло, взглянул в светло-зелёные глаза, посмотрел в сторону... снова в глаза.

– Было бы здорово просто полежать в обнимку, как тем утром в Лесу Лесов.

Изумрудно-зелёная мордашка расплылась в улыбке.

– Вот теперь я чувствую в основном тебя прежнего. Прекрасно знаешь, что в культуре панголинов в гости просто так не ходят, и войти в дом семьи – это войти в семью, и чувствуешь себя в безопасности, типа это очень ответственный шаг, на который я не пойду. Единственная уютная альтернатива, Лес Лесов, от нас далеко, а чья там смена сейчас не в курсе...а комнаты для свиданий — это слишком неуютно, верно?

Рух прижал уши и выпучил глаза. Настраиваться на восприятие панголина было страшно.

– Вот поэтому и предложил просто погулять. Зачем предлагать то, что не могу дать, и зачем обсуждать это в состоянии, когда не стоит даже упражняться в волшебстве?

– Прежний Рух, – хихикнула Лизабет, – почти без примесей. Пошли гулять.

***

Общество близкого друга помогло. Ещё через пару дней вернулся Зак, вместе купались в речке, потом стражи позвали в пещеры и устроили Руху самостоятельное путешествие в мир Афтара, но было по-прежнему тревожно. Случай с Сарой оставил мрачный осадок ошибки, продолжающейся неправильности, непонятной вины. А по ночам, перед сном, в голову лезли мрачные мысли. Рух смотрел утром в зеркало, силясь найти что не так, криво усмехался, и шёл отдыхать с друзьями или один. Силы восстанавливались, рассудительность тоже, удалось даже подработать с Лизабет на обработке трав, но упражнения с ней вместо прежнего романтического окраса приобрели тревожный оттенок – хаос в голове иногда появлялся, и Лиз это замечала не хуже самого пернатого.

– Что тебя тревожит? – спросила панголин, положив голову на грифонье плечо, когда они вместе возвращались с вечера настолок в Азеркине, и остановились полюбоваться закатными облаками. Рух склонил голову и прижался в ответ.

– Задумался над рассказом Странника. Его теория о драконах, что они живут среди людей и выглядят как люди, обесценивает легенду Азеркина. Если дядя Саша – дракон, то это его следы остаются ночью на лужайке. Его крылья слышат постояльцы. Если там живут драконы, которые могут перевоплощаться, то сколько азеркинам ни мечтать рядом с ними о полётах – летать будут только настоящие крылатые. Хорошо, что Странник вовремя остановился. Могло кончиться слезами Мастера снов.

Лизабет присвистнула.

– Удивлена?

– И рада – у тебя появились силы думать, и ты начал замечать детали и видеть взаимосвязи. Не говори с ней на эту тему.

– Не буду, она не тупая, сама может догадаться. Но её главная мечта – возвращение Раявартият, верно?

– Похоже на то. Подружилась со стражем границ ещё до того, как ты начал учиться волшебству. Но не будем анализировать знакомых. Ты и до рассказа был немного не на своём месте. Что тебя беспокоит?

Рух вздохнул.

– Ощущение, что всё делаю не так. Помог с вратами – но не до конца, нет пользы. Врата не работают, а сбор Афтара сам по себе не был целью. Да и побывал я у него как-то... странно. Как во сне. Учусь у драконов – но это отдаляет меня от Зака и от всего города. Тренируюсь в волшебстве с тобой – и боюсь, что закончу как дед.

– Обратись к специалисту, и не переусердствуй. В конце концов, можно отложить занятия волшебством и сохранить рассудок. Здоровый ты куда важнее. «Помогая, сам будь в безопасности».

– Спасибо, что повторяешь простые истины, Лиз, – сказал без сарказма Рухгерт и приобнял её хвост своим.

– Люди их постоянно забывают, считая «очевидными». Знал бы ты как руководство группой этому учит... я рада, что у нас появилось ещё одно общее и очень личное занятие, но важнее твоя добрая компания. Сходи на досрочный медосмотр.

– Спасибо, схожу.

– Что ещё беспокоит?

– Почему мы всё время говорим обо мне?

– Потому что ты из тех, кто использует слова, чтобы думать. Давая тебе выговориться, я наталкиваю тебя на нужные мысли и решения. Мне нравится помогать, – улыбнулась Лиз, – так что ещё?

– Я... не готов это обсуждать сейчас, извини. Расскажи лучше, что там у тебя с поездкой к родне и какие планы.

– Обещай, что сходишь на медосмотр.

– Обещаю.

– Спасибо. Так вот...

***

Позже, перед сном, Рух вспоминал, как вообще начались его занятия волшебством. Учебник от дяди Эвора и поездка в Родной от папы – как предупреждение о всей серьёзности происходящего. Недаром волшебником может стать только родившийся в Общем – у людей из других миров в голове бардак, и их попытки обычно оканчиваются трагедией...

***

Рух ненавидел это место. Единственное, где его ждали в Родном мире. Единственный родной человек, который там жил. Нет, находился, если уж, по правде.

Сумасшедший дом для неудавшихся магов. Большое унылое здание среди многих больших унылых зданий города, где почти нет неба. С входом по документам и долгой проверкой справки жителя Общего, если пришёл навестить близких. В заведение в основном попадали те, кто пытался научиться волшебству, не имея к этому способностей и захрючивали себе мозги, развивали диссоциацию личности, навязчивые идеи и галлюцинации. Но такие пациенты оказывались лишь временными гостями, скучными и не интересными. Настоящий кошмар испытывали те, кто скрывался в этом потоке людей, изменивших свое мировосприятие и нуждавшихся в помощи, кто прятался в общей массе, и в то же время стоял особняком, как камни стоят в бурном потоке горной реки, стачиваясь, но не следуя за водой. Волшебники, у которых кое-что получалось. Волшебники, обладавшие силой, но потерявшие контроль над ней и над самими собой.

Волшебство работает только в Общем мире, это его свойство. И только родившиеся в Общем могут ему научиться, если не сойдут на кривую дорожку самовнушения, воображения и не станут в итоге магами.

Магия работает везде – это способ мышления, связки несвязанных явлений, привязка мыслей к предметам и манипуляция предметами для изменения мыслей. Использование символов и подсознания. Изменение сознания мага или участников ритуала, а не окружающей реальности. Волшебство – нет. Волшебство реально и влияет на мир вокруг. И это причина, по которой спятивших волшебников изолируют в их Родных мирах, дабы они никому не навредили. Причина, по которой они становятся злыми и несчастными, и во что бы то ни стало пытаются восстановить потерянное могущество и проверяют свои способности при любом удобном случае, благо учреждение заинтересовано в таких попытках и исследует явление волшебства, пытаясь сделать его реальным в своем мире.

– Привет, Дед, – чуть слышно проскрипел Рух, прижимая уши и хвост. В прошлый раз дед попытался убить его мать, чтобы проверить, сработает ли волшебство, и есть ли какие-то способности у Рухгерта. Пусть старик и не смог ничего серьезного сделать, но он по-прежнему чувствовал других людей и их силу, в каком бы мире не находился. А Рух, как многие антропоморфные грифоны, чувствовал за своей спиной фантомные крылья, ощущал ими плохих людей и злые намерения, и постарался в тот раз закрыть маму, чем повеселил своего спятившего родственника.

– Давно тебя не было, – взгляд полный презрения, острые черты, взъерошенная шерсть, мерзкая улыбочка и торчащие клочками перья, – Эвор так и не починил проход? Или твоя сестрица-мясорубка проедает все деньги, и ты шёл пешком через континент, прежде чем смог навестить меня?

– Не починил. Мы с папой...

– Не смей говорить мне об этом предателе! – сощуренные красные глаза, прижатые уши, острые когти на сухих, одрябших руках. Они всё равно увидятся, но потом, без Рухгерта, потому что молодой грифон не выносит скандалов, тем более семейных. Рух не спешил извиняться, что упомянул отца, и дед молчал тоже, смотрел на внука, подмечал изменения с прошлой встречи, пока, наконец, не сказал:

– Вымахал. Кости да перья! Займись спортом, а то девкам не на что смотреть будет.

– Альпинизм и фехтование, бег. Велосипед. Лопата в огороде и коса на лугах. Вилы и навозные кучи. Внешность – не главное, я достаточно силён и вынослив.

– Ну а толку, если не жрёшь? – гнул своё дед, – Откуда мышцам взяться?

Рухгерт молча терпел. Рассказывать о жизни не хотелось, по крайней мере, о том, что важно, что волнует, что хочется защитить, спрятать от злых языков и косых взглядов, досужих суждений и пустого желания обидеть, как одного из немногих доступных деду способов общаться. Вопросы о девушках, о друзьях, о мечтах, о вкусах и мнениях. Всё, что может быть извлечено, взято в грязные, жадные трясущиеся руки, залито слюнями и раскритиковано.

Спрашивать деда «как жизнь?» не было смысла – его не выпускали из учреждения, и всё, что он мог рассказать – это поехавшие сплетни и домыслы о соседях по палате. Те ещё истории. При этом у старика хватало хитрости и внимательности, чтобы читать ответы по лицу и позе, легким движениям, и усиливать эффект своих баек, а не приставать с «что молчишь?».

Вопросы сыпались один за другим, смущая, сбивая с толку. О сестре, которая родилась шесть лет назад и не знает деда. О делах в городе. Об остальной родне и оставшихся бывших друзьях. Постепенно тон сменился с враждебно-презрительного, обиженного, на просто устало-разочарованный. Рух нашёл в себе силы сесть рядом, рассказать кое-какие моменты про учёбу, походы, о том, что в школе ему остался только год, и дальше будет экзамен и занятия ремёслами, где он будет работать и учиться, пока не найдёт занятия по душе.

– Это правильно, – кивнул дед и потёр клюв рукой, – научишься уважать чужой труд и понимать поступки других людей. Кем думаешь стать?

Сложный вопрос. Обычно ответ на него находят в процессе поиска, пробуя одно дело за другим. Но сейчас этот вопрос особенно трудно даётся, потому что связан с визитом. Рух нахмурился, опустил глаза, и, глядя в пол, начал:

– Дядя Эвор...

– Что? – резко спросил дед, поймал взгляд подростка и приковал к себе.

– Дядя Эвор подарил книгу. Учебник.

– И отец отправил тебя сюда как предупреждение, да?

– Они оба.

Дед крякнул и упер руки в бока.

– Ну что, посмотрел, что с тобой станет? Хочешь коротать время со мной? Будем каждый день играть в домино и шашки, пока совсем не рехнёшься. Или, если будешь себя хорошо вести, будем дуэлиться в виртуалке. Её тут не только как тренажёр используют, можно и пошалить иногда, если ты на хорошем счету.

– Я бы не хотел...

– Тогда не занимайся этим. Свихнёшься сразу, или потом, когда я уже сдохну. И будешь так же куковать на пенсии переселенца, зарабатывать на свое содержание тестами нейроинтерфейсов и анализами различных тканей.

Самое страшное, – подумал Рух – что сейчас он полностью вменяем и говорит с любовью и желанием защитить, уберечь от несчастий. Сложно с тем, кто всё ещё любит тебя, проблесками, а в остальное время ни во что не ставит. А в глаза ему сейчас невозможно смотреть – они видят тебя насквозь, и в них боль и горечь от упущенных возможностей, досада от того, что упускаешь ты сам.

– Ты себе доверяешь? – спросил дед.

– Местами.

– А не должен будешь. Контроль себя. Проверка мыслей. Анализ действий. Остановка действий, подавление действий, остановка мыслей. Умение не думать, прекращать полуночный бред, поток воображения. Контроль себя. И перепроверки. И проверки перепроверок. И в итоге – от тебя уходит жена, а сын сдаёт тебя в психушку. Но сперва, на тебя начинают косо смотреть на работе, ссоришься с друзьями и соседями, теряешь навыки, работоспособность, здравый смысл и ориентацию в мире, желание подчиняться тому, чего больше не понимаешь. И, если не убьют или сам не наложишь на себя руки, оказываешься здесь, – грифон обвёл рукой комнату встреч.

Рух кивнул. Бабушка не бросала деда. Помогала ему держать себя в руках. Но в его голове реальность могла меняться не только в рамках дня, но и в одном предложении, а память легко заменялась воображаемыми сценами, снами и виртуальной реальностью тренажёров.

– Не стучи хвостом, бесишь! – Рявкнул дед, и Рух сжал кисточку в руке. Прижатые уши, опущенный взгляд, ссутулившаяся спина. Стыд от того что отец так обошёлся с дедом. Стыд от того, что этот поступок правильный, и иметь общее с этим человеком не хочется уже после одного разговора, что уж там про жизнь под одной крышей, когда он пытается убить домашних, а ты не знаешь, как защититься от его мистических сил. А хуже то, что Рух ещё помнил деда хорошим, до того, как тот сорвался. И где-то в глубине души любил его, мешая это чувство с ненавистью и другими, как мешал сам дед, и от того редко удавалось быть на одной волне.

Неделя в Родном мире. Мире, где технологии сперва чуть не убили планету, высосав ресурсы и оставив после себя лишь грязь и отходы, а потом начали её восстанавливать, делать из мусора топливо и стройматериалы. Превращать острова из токсичных пустошей в райские сады, а реки и моря из канализации в шахты и плантации. Потом началось озеленение континентов, и в итоге наука и техника доросли до состояния, когда все источники энергии – экологически чисты и безотходны, или отходы являются ресурсом для иных процессов. А потребители энергии – экономичны и эффективны. Ирония – чтобы научиться жить, понадобилось научиться умирать. И вот тогда, восстановив немного планету, люди огляделись, и к ним пришло осознание, сколько можно было сделать раньше, когда всего хорошего было больше, чище и доступнее, но люди не умели ценить свое богатство и не знали, что с ним делать. И понимая, что восстанавливать родную планету придётся тысячелетиями, они обратили свой взор к иным мирам, еще не испорченным, но пустым, незавершённым. Современные технологии позволяли начать терраморфирование иных планет, а опыт жизни в токсичном аду с замкнутой циркуляцией веществ очень пригодился для первых со времён коллапса станций на лунах. А что до сроков, они были сравнимы с земными. Почему бы не начать сразу везде?

И при всём этом подъёме произошло изменение ценностей – отсутствие скота и белок из личинок и червей, а для элиты – клонированное мясо, астрономические цены на жизненно-необходимые вещи, которые можно было позволить себе, только работая самоотверженно. Низкая ценность жизни, взаимозаменяемость, борьба с личностью и индивидуальностью, культурными различиями. Ради безопасности мирового правительства и продолжения жизни всей развитой биосферы.

К таким, как Рухгерт, относились двояко. Да, их заочно ценили, как ценят заначку на черный день. Греет душу факт, что она есть, но глаза мозолить ею не стоит. Генофонд, отложенный про запас в чистый мир, подальше от мутаций и болезней, будущие колонизаторы, способные в новом, незнакомом для себя мире создать цивилизацию. Развить искусственно созданную, идеализированную культуру, собранную по крупицам из утерянного величия мира до упадка, но обогащенную горьким опытом, избавленную от прежних ошибок. При этом, сохранившую мечты. Технологии, медицинская техника и больница с реактором, бесплатные медосмотры раз в три месяца для каждого жителя независимо от его вида. Эксперимент, источник новых знаний, игрушка, обладающая нежелательными для повседневной жизни качествами. Недосягаемая мечта, идеал, и в то же время, житель утопии – не человек, а что-то чужое, дикое, лишнее, неуместное в Родном и опасное, что нужно подавить и ограничить.

Не сказать, что компания деда такой уж плохой вариант. Но, по сравнению со свободой Подгорного, этот мир был слишком суетлив и тесен для нечипованных даже не граждан, а...

– Делай что хочешь, – бросил дед, – я тебя предупредил. Как меня предупреждал Эвор, да только кто б кого в твоем возрасте слушал.

– Спасибо, – Рухгерт наконец-таки сам посмотрел в красные глаза.

– Только дай мне слово, что ты как следует изучишь все опасности, научишься их обходить, а если не научишься – бросишь. Силачи могут тягать паровозы и не надрываться, но они для этого тренируются годами, осторожно увеличивая нагрузку. И не каждому дано быть силачом. Не твоё – вовремя брось.

– Ладно, спасибо тебе.

– Погуляй, обдумай. И заходи завтра, покажу, чем развлекаюсь тут. Пригодится.

***

«Волшебство – продолжение души. То, как она меняет мир, обретая иную форму».

«Запасы волшебства конечны, хоть и восполнимы, и оно оставляет свой след. Душа, потратившая часть себя на волшебные вещи и дела, не будет прежней».

Эти правила были описаны в учебнике волшебства. На них же ссылался дядя Эвор в споре с Глэном, после того как Рух с Мраком собрали и объединили все осколки Афтара. Ну как все...

Рух возвращался мыслями к сбору Афтара из граней. Как он помог Мраку, как струился из пальцев волшебный узор, соединяясь с узором Мрака, оплетал несговорчивые ядра личности, как нашёл к одному из ядер подход и помог слиться, объединиться в целую личность. И пропал узор из смешанного сияния двух волшебных сил. И пропал Афтар с осколками, вернулся в свои мир.

А переплетение душ осталось.

Лизабет почувствовала это во время совместных упражнений, тренировок волшебства, и сказала, как тот изменился. Снова стал чуть отстранённым, и вдобавок каким-то рассеянно-несобранным, а местами резким, холодным и колючим. Не весь. В основном прежний её друг, грифон, что она знала с детства, но с новыми, не свойственными ему чертами.

– Я мог сам себе это выдумать, – косо улыбался Рух в зеркало, ища следы перемен, и не верил себе, – мне придётся с этим сражаться, – понимал он.

«Я теперь буду с тобой и изменю тебя на свой вкус» – шептали голоса по ночам, на пороге засыпания, и Рух открывал окно, продышаться и пропитать мысли ночной прохладой и тишиной.

«Я не знаю, чего хочу, и как этого чего-то достичь» – растерянно озирался грифон, пытаясь представить, каким будет его будущее с друзьями. И стоит ли быть стражем. Как неспокойно на душе. А тут ещё и Сарочка с презрением посмотрела в окно, увидела пернатого через дорогу и с прищуром прожгла взглядом... выглянул пожелать миру доброй ночи, называется.

Как только Рухгерт возвращался к привычным делам и верным друзьям, страхи отступали, мир обретал простоту и ясность. Но в одиночестве, на пороге усталости и при столкновении с новым, неизвестным, эти новые мысли появлялись чаще.

С ними нужно было что-то сделать, и чем скорее, тем лучше. В противном случае, волшебство придётся бросить, отказаться от мечты, не упражнять свои невидимые крылья, уйти из Общего, лишиться шанса на получение гражданства, отказаться от полётов, потерять всё и всех и оказаться там, где дед, среди других сумасшедших, что не починили себя вовремя. И вспоминать жутко – несчастная жизнь иждивенца среди противных тебе людей. А ведь отец предупреждал, и сводил туда сына, когда дядя Эвор подарил учебник магии и волшебства. На вот, смотри что будет, если возьмёшься за дело и не справишься.

Дядя Эвор наверняка научит блокировать лишние мысли и желания, если дело действительно в волшебной связи с Мраком и Афтаром, но для этого нужно хорошо понять, что есть это лишнее. Лишний весь Афтар, бесспорно. А Мрак... спокойствие как у отца – нравится. Знания – нравятся. Сила – нравится. Готовность защитить, помочь, не подвергаясь опасности – да. Но где-то в его нравственном мире истончился и разрушился барьер между хорошим человеком и готовым убивать эффективным монстром. Эффективность — это хорошо. Но не цинизм, эта замаскированная слабость, обида на мир, ставшая презрением. И не то, с какой улыбкой он передаёт свои знания, которые приходится фильтровать и отделять от его испорченного восприятия.

Да. Мрак опасен. Надо будет поговорить с дядей Эвором о своих догадках. И, наверное, изучить серого драконида. Можно напроситься в гости – у Мрака было местечко на другой планете, где можно спокойно подумать, а заодно и изучить Мрака поближе. Может, расскажет о своем прошлом, пойму, наконец, у кого учусь...

Значит завтра – к дяде. И надо бы заглянуть к Писателю, успокоиться в его компании. Но сперва – выполнить обещание, данное Лиз.

***

– Что ещё случилось, Рухгерт?

– А?

– Ты уже почти пришёл в норму после отдыха с друзьями, и вот снова приходишь подавленный и расстроенный, и за весь сеанс не говоришь о том, что тебя волнует. Что произошло кроме рассказанных тобой событий и боязни отдалиться от Зака? – спросил психолог.

– Я... я предпочту об этом не говорить в деталях, – отвёл взгляд грифон,

– Что-то ещё связанное с волшебством, чего мне знать не положено? Я попрошу Эвора и стражей помочь тебе.

– Не только это, спасибо. Есть личное огорчение, связанное с другими людьми.

– Я могу тебе помочь, просто расскажи, что случилось.

– Спасибо, но вас это... нет, это касается не только меня, и со мной всё в порядке. И думаю, с другими людьми тоже. Был тяжёлый разговор, у меня остался осадок, только и всего. Завтра вечером я собираюсь снова к стражам, все остальные врачи говорят, что противопоказаний нет. Если повезёт – буду сидеть на другой планете в обществе учителя, созерцать звёзды и думать о жизни. А до того загляну к друзьям, развеюсь.

– Звучит как почти то, что нужно. Загляни ко мне, если не поможет и нужен будет совет.

– Угу, – кивнул Рух, попрощался и вышел.

Психолог потёр пальцем нос и застрочил, записывая мысли. Что-то случилось, что пошатнуло равновесие грифона. И это не похоже на момент с учебы. Романтический интерес и неудачи на этом фронте? Или что-то тревожное? Надо будет сверить с состоянием семьи и друзей.

***

Воздух за пределами больницы благоухал пионами, было жарко, немного душно, как перед грозой, и со стороны равнин шли большие тучи. Рух с удовольствием прогулялся по городу, поглаживая порывы ветра, и когда пришёл в тупик Эвора к старым вратам и водонапорной башне, чуть не забыл обо всём на свете. С грифоном-волшебником был Глэн во всём великолепии своей обаятельности и доспехов. А главное – им нужен был Зак.

– Будете учиться у нас вместе, если, конечно ещё хотите, – мягко произнёс дракон, и Рух чуть не запрыгал от радости, – но сначала – вам надо прогуляться к Афтару вдвоём.

– Но я же у него уже был.

– Но не проходил через врата в его мире должным образом. Теперь надо пройти по-настоящему. Есть основания считать, что вы вдвоём открыли врата.

– Вдвоём?!

Глэн чуть понизил голос:

– У него отнюдь не праздное желание найти выход, дома он не очень счастлив. Новый мир с другом лучше, чем родной с семьёй, я так думаю. Можешь спросить у него сам. Но сначала – надо бы его найти и обрадовать. Кажется, скоро пойдёт дождь. Мне придётся немного помокнуть, а вам советую взять зонт.

– Держи, Рух, а я накину плащ, – Эвор вернулся с веранды, – ты прямо светишься.

– Мне сбегать за ним?

– Пойдём все втроём, – предложил дракон, – ты же не против снова прогуляться в моей компании, уже без чувства стыда, а с радостной вестью?

***

Ночь, огни города вдалеке внизу, тропинка под ногами и фонарь в руке. Танец мошкары вокруг. Рядом широкое и надёжное плечо Зака, довольный оскал, блеск фонаря в очках. На душе светло. Снова вместе. Врата стабилизированы. Афтар испугался появления гостей, но был вполне сносным, и принял приглашение заходить иногда. Мрак дружелюбно кивнул и ничего не говорил. Сам Рух тоже ничего не успел рассказать о своих опасениях и расспросить, и не чувствовал нужным – сейчас всё было хорошо и хотелось прочувствовать момент. Победа. Всего-то надо было подождать, когда усилия двух прошлых месяцев себя окупят. Впереди прекрасное будущее, которое омрачается только усталостью и неприятной встречей с Сарой, секретом от двух самых близких друзей. Но это не их дело, молчание о чужой слабости не является нечестностью – Рух ведь ничего не сделал неправильного?

Впереди отдых в других мирах, уроки у разных учителей и больше половины лета, чтобы перенести врата со склона горы в город. Без мешающих осколков Афтара должно быть просто. Всё будет в порядке. Главное сразу лечь спать по приходу домой – новый день потребует новых сил.