Осколки

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да.

Рух и Мрак стояли у одного из проходов в другие миры. Стеллаж с книгами у входа мог поведать желающему пройти любую информацию о месте назначения, но по традиции каждому путнику обычно давал наводку страж.

– Нас ждёт дикий мир, где люди безразличны друг к другу, а зов о помощи можно услышать только от мошенников. Народ там справляет нужду на стены чужих домов, платит за уличные представления людям, изображающим калек, сумасшедших, покалечившихся солдат, смертельно больных и других несчастных, и чем омерзительнее играют актёры, тем больше денег получают. Употребление наркотических веществ стало культурной нормой и неотъемлемым правом каждого, а в некоторых обществах – обязанностью, если ты их не употребляешь, считается, что ты не уважаешь окружающих. Остерегайся пьяных на улицах, считается, что они себя не могут контролировать, и в драке обвинят тебя как адекватного. А лучше не давай отпор вообще никому, если не можешь победить одним ударом весь мир – сумасшедших не лечат, не изолируют, и каждый четвёртый, кому ты дашь отпор, оскорбится и будет мстить до самой смерти. Твоей или его. А стражи порядка считают опасными не тех, кто лезет драться, а тех, кто защищается, когда его притесняют. Избегай драк, я серьезно, там не умеют лечить грифонов, принявших вид человека.

– Но ведь там есть что-то хорошее?

– Ещё бы. Покажу, как закончим с делами. Пошли.

***

В тёмном подземном переходе у вокзала скрипнула дверь технического помещения. Из него вышли двое мужчин в спецовках: молодой человек, судя по неуверенному виду – подмастерье, и взрослый мастер. Оба поморщились от запаха.

– Ах, аромат привокзальных бомжей, как я по тебе скучал! – ухмыльнулся мастер и закрыл дверь, – идём, – бросил он своему ученику, – найдём семиблевотную тошниловку.

– Что именно мы ищем? – спросил ученик, когда они проходили мимо разных палаток с едой. Было раннее утро, только светало, но многие палатки работали, и людей на улице хватало.

– Самое отвратное место, где клиентов тошнит, не отходя от кассы. Ты поймёшь по асфальту, будет как здесь, только больше.

– Ой... – подмастерье аккуратно перешагнул засохшую лужу, – а зачем мы ищем это место?

– Выйти на связь с нужными людьми. К тому же, испытаешь свои вкусовые рецепторы. Не то что бы тебе нужно было есть в этом мире, но возможность присутствует. Кажется, нам туда, к шаурмятне, где валяется двое бездомных.

Мастер сунулся в окошечко палатки.

– Здрасьте, дайте просраться на полтинник, – грязная рука шлепнула на прилавок мятую бумажку. Хмурый продавец посмотрел её на свет и что-то буркнул, кидая на стол блин.

– А почему у вас мясо на полу валяется? – спросил покупатель, кивая на бомжей.

– Оно хранится.

– Ммм... маринуется, – многозначительно протянул странный рабочий, пока продавец грязными щипцами набрасывал на блин овощи. Судя по всему, на полтинник мясо не подразумевалось, зато из-под прилавка в овощи упал кирпич с кнопочками. Продавец ловко свернул всё это в полено и намазал с торца белым соусом.

– Кушай, не обляпайся.

Мастер ловким движением передал сверток еды ученику и кивком поблагодарил продавца.

– Пошли, если не повезёт, будем лазать по канализации. И лучше тебе испытать вкус сейчас. Кусай, не бойся.

– Омерзительно, – поморщился ученик, не зная, куда выплюнуть эту гадость.

– Значит, вкусовые рецепторы настроены верно, – ухмыльнулся мастер, – плюй куда хочешь, чище здесь никогда не станет. Ах, да, ты же не умеешь плевать... Придётся научиться, без постоянных плевков с тобой не станут говорить некоторые люди...

***

Его звали Крот, и он гулял по трубам и туннелям канализации, лазал на промышленные объекты, заброшенные заводы, ходил по ржавым железным дорогам в мёртвые города. Он мог пройти через любую дверь, а после того, как побывал на раскопках мест боевой славы – ещё и через стены. У него дома был полный порядок, при себе – ничего запрещенного к ношению, но, если требовалось, он собирал из подручных средств всё, что было нужно для дела.

Молодой парень в берцах и мешковатой одежде, коротко стриженный, со студенческой сумкой на длинном ремне через плечо – вот и всё описание, которое могли составить охранники и случайно встреченные пешеходы. Непримечательная внешность и осторожность позволяли Кроту доставать редкие вещи и водить особые экскурсии, не попадаясь защитникам правопорядка.

Если присмотреться к этому человеку поближе, когда он собирал что-то для дела, то можно было увидеть, как удобно ложатся карманы сумки под руку, как мало движений требуется, чтобы достать из куртки или штанов инструмент, и как много может скрывать его костюм.

Была у Крота и другая одежда, тоже полная сюрпризов. В некоторой не стоило мокнуть, в некоторой – подходить к огню. И определенно никому не стоило подходить к Кроту, предупредив о своих недружелюбных намерениях – ожоги, удары, порезы и электрический шок были гарантированы. Но крот был осторожен, и после знакомства с Мраком не лез на рожон. Точнее, перестал после одного случая, когда занимался пошивом огнестойких асбестовых костюмов.

С воспоминаниями о былых временах он открыл решетку подземной речки и вышел на пустынную городскую набережную, как вдруг услышал знакомый хриплый голос:

– Крот, салют!

Парень пригляделся к махавшему рукой мужчине в спецовке работника гидроканала, и стоящему рядом пацану.

– Дарова, Мирек, не виделись с весны. С возвращением!

И, обращаясь уже к спутнику старого знакомого, добавил:

– Добро пожаловать в Храмбург.

Рухгерта пробрало до костей.

– Не тот Храмбург, что рядом с городом Святынь, – успокоил Мрак, – но крайне похожее местечко. Зато Крот тут как дома и сможет много полезного рассказать. Познакомьтесь, Рух – Крот. И давайте пройдёмся, или посидим за чашкой чая с печеньем и послушаем о местной жизни. Я угощаю. Не бойся, Рух, на этот раз еда будет вкусной.

***

Пока на кухне варился ужин и закипал очередной чайник, Крот показывал Рухгерту свою коллекцию минералов. Доставал с полки и коробок разные образцы, давал в руки и смотрел за реакцией. Мрак же просто стоял с кружкой у голого окна и смотрел на вечереющее небо.

– Это хризолит, – называл камни Рух, – это кварц. Дымчатый кварц. Кальцит. Бирюза. Сурьма.

– Приятно встретить человека с познаниями.

– Я ведь живу в горах, иногда нахожу то одно, то другое. Как можно не знать то, что тебя окружает?

– Если бы это работало для всех... Многие люди тут не знают, почему греет одежда, хотя все её носят. Поэтому ты и кажешься мне лучше прочих. А это что за минерал?

Крот высыпал Руху в руки содержимое коробочки – покрытый зернышками серый камешек и мало чем примечательный кусок породы со слюдяным блеском.

– Киноварь и арсенелит. Тебе не стоит хранить их так, они всё же ядовиты. А вон тот образец вообще радиоактивен.

Крот улыбнулся и бросил на колени грифону пакет с чем-то вроде коричнево-красноватых легких камней и песка.

– А это?

– А где ты это нашёл? Не узнаю породу. Терракота?

– Тротил.

Мрак прыснул чаем на стекло.

***

Старая квартира, кухня с когда-то давно побеленным потолком и крашеными стенами. Старая грубая мебель, тяжелые табуреты. Газовая плита с разными насадками, асбестовые рукавицы на этажерке рядом, вытяжка. Чайник, печенье, и тьма за окном без занавесок, глядящая с пустыря. Энная кружка чая и сгорбившийся над ней Крот. Уставшее от разговоров горло.

– Людей менять надо.

– Изнутри? – посмотрел на него Мрак.

– Нет. Этих убрать и заменить новыми. Может, выбрать нескольких нормальных и пусть создадут свою страну, не знаю...

– Если они создадут что-то хорошее и работающее, то туда тут же хлынут те, кто захочет это хорошее забрать для себя, – возразил Мрак, – или уничтожит эту небольшую страну, чтобы не бросала тень на величие соседей. В этом мире всё занято, нет свободных мест, ничейной земли. Жить в океане или на полюсе тоже никто не захочет. Не получится.

– А у меня тут не получается. Не любят тут румын. Так редко встречаешь своих, и с еще меньшими есть, о чем поговорить. Впрочем, всё как было дома, я к этому привык и чувствую себя как рыба в воде. Люди вокруг создают среду, а я в ней живу, ею пользуюсь. Не обращаю внимания на тех, кто мне не нравится, общаюсь только с теми, с кем хочу, и держусь подальше от государства.

– Занятные мысли. Можно я их использую в своей работе?

– Конечно, не вопрос.

***

– Куда мы идём?

– Туда, где воскрешают людей.

Была почти ночь, на улицах становилось все меньше прохожих, а что оставались – были пьяны или скучковались в укромных местах и бросали на прохожих острые хищные взгляды. В окнах серых домов зажигались огни, а сами дома чернели, становились асфальтовыми, а асфальт превращался в ночь. В воздухе висела удушливая вонь автомобилей, людей и перегретых помещений, разящих духотой в наступающем холоде.

– Здесь? Как это возможно?

– Подземные музыканты.

– Я тебя не понимаю.

– Увидишь. Услышишь. Почувствуешь.

Центральные улицы, широкие дороги и переходы под ними. Простые туннели и целые системы коридоров под большими перекрёстками. Мимо нищих попрошаек и пьяных тел, калек, бездомных, к бою гитары и хриплому голосу.

Мимо.

Мимо мимикрирующих лабарей, не понимающих, что держат в руках, и какие звуки издавать ртом, пока четверо их компаньонов ловят с шапкой или мешком для денег каждого проходящего мимо. Мимо певцов, которые прекращают петь, стоит тебе остановиться и послушать. Мимо тех, кто поет хорошо, приманивая людей с деньгами, и за кем наблюдают спортивного вида парни, провожающие особо щедрых ценителей музыки до дома.

Мимо.

И вот...

Длинноволосый парень с гитарой, чей взгляд блуждает где-то в иных местах. Голос ярче внешности, не красивый, но полный эмоций, чувств, хорошо гармонирующий с песней, что звучит в мраморе перехода. Гитара поет в руках, пальцы танцуют по струнам, и внешность парня теряется, становится неуловимой, блеклой за этим действом. Одна песня, другая, непохожая и чем-то близкая к уже спетой. Лицо и руки меняются, словно бы это уже не та гитара, что пальцы исходили вдоль и поперёк, появляется иной голос.

Другая песня. Другого автора. Другой человек, выглядящий похоже, но иначе, хотя певец никуда не уходил.

Иная песня и снова другой человек, исполнителя словно бы нет, он растворяется в голосе, в словах, в струнах.

– Ты об этом говорил?

– Чшшш.

Финальный перебор и перерыв. Отогреть и размять продавленные струнами пальцы. Попить горячего из термоса. Зажевать пирожок.

Прийти в себя, побренчать еще парочку мелодий и начать собираться. Улыбнуться тому факту, что кто-то стоял и слушал твои песни, сказал спасибо и скинул целую кучу крупной мелочи.

И только потом обнаружить среди неё старинные монеты из серебра.

– И куда теперь?

– На ночную электричку. Чем ближе к последней, тем интереснее.

– Там тоже воскрешают людей?

– Нет. Не всегда. Но если повезет, ты окажешься одним из немногих в вагоне, кто поймёт, что происходит. Вперёд.

***

Из открытых окон пахло ночью. Черный ветер задувал разные запахи, но больше всего дуло цветущей и свежей прохладой, когда электричка с рёвом, воем и грохотом прорезала тьму. Мрак что-то писал, развалившись на желтом пластмассовом сидении, а сидящий напротив грифон пытался разглядеть мир за стеклом, пока он не превратился в редкие островки света посреди темного ничто. Отражение в стекле выдавало какого-то незнакомца с маленькими парализованными ушами и откляченной нижней губой. Усилие воли – и лицо приобрело более осмысленное выражение.

От всего этого шума и толпы людей хотелось убежать подальше. К счастью, ночь принесла немного покоя, но в этом городе, похоже, никто не спал. В вагоне было людно. Когда Мрак закончил писать, Рух спросил у него:

– А сколько всего у вас миров, населенных бесхвостыми людьми?

Тот поднял уголок рта и прищурился в ответ

– А сколько ты насчитал, Рух?

– Они такие разные, некоторые похожи как две капли воды. А другие – как книги разных авторов, чей стиль настолько отличается, что опиши они приготовление яичницы, это было бы два абсолютно непохожих рассказа.

Мрак кивнул.

– Ты же знаешь, что нужно для открытия врат. Некоторые авторы пишут про один мир, некоторые – про разные. Внутри мира, о котором написано несколькими авторами, тоже можно открывать врата между отдельными частями разных авторов, и между разными произведениями о других мирах. Примерно, как врата Эвора вели к теплым краям твоего же мира, а открытые тобой – к миру Афтара через нашу сеть пещер.

Естественно, это требует ресурсов. Проще, когда автор сам понимает, как соединить одно с другим. Тогда мир получается цельным и путешествовать по нему можно непринужденно. А бывает, что автор уходит в постмодернизм, и всё его произведение – это отсылки и аллюзии на творения других авторов. В такие миры лучше не лезть, да и открывать в них врата... Скажем так, когда три мира решили остановить нашу деятельность, захватить контроль над сетью и власть во всех доступных менее развитых мирах, мы закрыли многие врата, а с освободившихся ресурсов устроили вечер постмодернизма, или «сопряжение сфер», как это называется у некоторых. Мы открыли много проходов между этими тремя независимыми друг от друга мирами, и они схлопнулись в один. Так, желающие покорять иные миры получили такую возможность, а мы – передышку.

– Это жестоко. Неужели нельзя было просто отключиться от тех миров?

– Жестоко, это когда ты убил врага, а его тело идет на тебя, управляемое машиной. Ты разрываешь его на куски, а машина, похожая на огромную сороконожку, выползает из останков и бросается на тебя, чтобы залезть через любое отверстие и подключиться к спинному мозгу и взять под контроль. А если отверстий нет, эта штука его прогрызала. И собрали эти милые пакости люди из мира достаточно развитого, способного отправлять к нам в сеть десант. Эвор закрыл Общий, и связанные с ним Родные миры так же были отключены от сети на некоторое время. А мы сделали так, чтобы опасная зараза столкнулась с двумя другими заразами и поборола их. И позаботились, чтобы в результате не появилось гадости страшнее.

Рух погрузился в раздумья.

В вагоне с тусклым светом становилось всё меньше пассажиров, из ста сидячих мест занято были едва ли больше десяти. Через некоторое время за окном появился большой город с ночными огнями реклам, и на станции зашли люди. Пьяные компании шумных парней, малочисленные взрослые мужчины, уставшие бездомные, возмущающиеся мату бабушки с внуками, обеспокоенные женщины и другие люди, ничем не примечательные, тихие и слабые, изо всех сил старающиеся быть незаметными, чтобы не привлечь внимание пьяных, бездомных и молчаливых мужчин с тюремными наколками. Просто доехать без приключений, и чтобы ни бабушки, ни женщины не обращались к ним громким голосом с требованием выгнать бомжа или успокоить гопоту.

– Знаешь, – сказал Рух после долгих размышлений, – а бесхвостым быть очень удобно в мире бесхвостых. Я бы иначе не смог сидеть на этих сиденьях. А ещё быть бесхвостым очень компактно. Сто человек... Ха! Сюда бы вошло семьдесят сидений, если делать их для фелинов, грифонов и итов. Двадцать, максимум тридцать – для панголинов. Десять-пятнадцать для драконидов, если махнуть хвостом на личное пространство.

– Как ты изящно ушел от темы, – хмыкнул Мрак, – или предложишь рубить всем хвосты ради экономии места, чтобы продолжить наш маленький карнавал страшных историй?

Рух бросил на собеседника взгляд, не нуждающийся в описании.

– Ладно, – усмехнулся Мрак, – смотри внимательно, зачем я тебя сюда привёл. Сейчас войдёт в вагон.

За спиной Мрака хлопнули двери, и в вагон зашёл молодой человек с гитарой.

– Как ты узнал?

– Отражения.

Парень смахнул с лица длинные волосы, поправил очки, обвел вагон полубезумным взглядом и, выбивая по струнам мотив, запел:

– Не надо помнить, не надо ждать...

Пассажиры поморщились. Голос у парня был не очень, и скорее это были крики под гитару, с легким намеком на музыкальность. Некоторые строки вырывались будто бы на истерике, с надрывом, словно дикая мешанина слов имела какой-то смысл. А строчки про желание разбить стекло заставили многих с опаской оглянуться.

Рух не знал языка. Вся речь местных была для него пустыми звуками, а смысл появлялся лишь тот, который понимал сам говорящий. Так работал перевод в системе пещер. И многие люди, оказывается, совсем не понимают слов, которые произносят. Не только в мире грязных хижин и телег, но и в промышленных развитых городах.

Но слова этого парня вставали яркими картинами, он вкладывал свое понимание и чувства, свои идеи и, наверное, без этого чудесного переводчика их было бы не понять. То, о чем он пел, удивительным образом перекликалось с тем, что Рух видел у себя дома.

– Мрак? – тихо спросил Рух, постукивая пальцами по сиденью, – А ведь я сейчас материален.

– И? – отозвался тот, оглядывая недовольных пассажиров и пьяных парней, что начали свистеть и кричать «Мурку слабай».

– Если я хочу поговорить с этим гитаристом, как по местным обычаям это сделать?

– Я похож на культуролога?

– Ты знаешь этот мир лучше.

– Действуй как хочешь, обычно таким музыкантам просто кидают монеты в футляр, если понравилось исполнение. Этот не получит здесь ничего. Публика не для этой песни.

Когда парень с гитарой проходил мимо, Рух посмотрел ему в глаза и повторил одну строчку. Перевод работал в обе стороны, и в голове парня вспыхнули образы из памяти грифона. Гитарист пошатнулся, дико улыбнулся и спросил:

– Идёшь со мной?

В следующем вагоне смысл песни поняли все.