Осколки

Пахло полем и выпавшей росой. Она же держалась бусинками на снаряжении, готовая засверкать, как только взойдёт солнце. Но пока утро было спокойно и серо, как шуршавшие тут и там в траве мыши.

Хель оглядела мир, приоткрыв янтарного цвета глаз, зажмурилась, но поняла, что уже не уснуть. Твёрдая земля не располагает к утренней неге. За время обучения она привыкла к походным условиям, но всё равно вспоминала дом и кровать с тоской. Ну и ладно. В обмен на уют она получила бескрайнее небо и компанию крылатых, а теперь налётывала стаж в отряде других таких же курсантов.

Коуди ещё спал. Его серо-синий окрас, переходящий в коричневый в лапах, неплохо смотрелся как камуфляж. Если смотреть так, снизу, на фоне рассветного неба. Даже его «антенки» – два очень длинных пера на голове, идущих в линию с ушами, смотрелись естественно. Или Хель привыкла к необычному виду спутника с лемуровым хвостом.

Забавный тип. Вчера перед сном развлекался мышкованием, позавчера – носился и гонял птиц. Ладно, пора вставать... но пока есть минутка, можно черкнуть домой письмо

«Мам, Пап, привет!

Мы успешно сдали навигацию. Поработаем на доставке писем, будет смешно самой принести это письмо в Берген.

С навигацией отрабатываем строй. Летаем группами, в моей Коуди, писала о нём, и ещё ребята, плюс инструктор. Это куда лучше школьных походов! Тут красиво и весело, но продолжаю скучать по вам. Не трогайте мою комнату!

Хель»

Некоторое время спустя, после чистки перьев завтрака и помощи друг другу с почтовыми сумками, стая грифонов взмыла в небо. Воздух был ровный, показавшееся над горизонтом солнышко ещё не успело согреть поле и создать восходящие потоки. Но для почтовых грифонов и их сильных крыльев существует мало преград.

«Привет, Хель!

Читаем твои письма всей семьёй.

Мама с Папой много понаписали, от себя добавлю, что тоже поработал на почте, разминулись с тобой на пару дней в Сосновом. Хотел бы встретиться, но дальше Бергенбурга до зимы, наверное, не выберусь, из всех ремёсел выбрал дядино, и пока оно не отпускает.

Жду твоего возвращения,

Рух»

***

Вечерело. В спокойном теплом воздухе начинали свои танцы рои комаров, птицы рассаживались на излюбленные высокие насесты – посмотреть, как город внизу меняется. Как идут с работы люди, как затапливают баньки или уходят на прогулку, как вылезают на свои огороды полакомиться ягодами и щиплют зелени и дергают корнеплодов на ужин, оголяя червяка или какое зернышко. Даже набесившиеся за день дети уже не так громко кричали, хоть и сбивались в большие стаи – кататься на велосипедах, играть в двенадцать палочек или в вышибалы, или во что-нибудь ещё с криками, бегом, силой и ловкостью.

Дорога шуршала под колёсами старого шоссейника Писателя, расступаясь под ним. А велосипед Рухгерта наоборот, словно бы вела за руку, показывая лучшие места. Вот здесь – очень ровно и слегка под горку, можно не крутить педали. А вот тут торчит под углом плоский камень, и можно встать на заднее колесо. И когда грифон отпускал руль и управлял лишь хвостом, изменяя центр тяжести, казалось, что велосипед едет сам, находя лучший путь, скрытый от седока. Создавалось впечатление, что Руху только и остаётся, что сидеть и смотреть по сторонам.

Спокойный свет и удлиняющиеся тени, тепло и ясное небо с редкими, розоватыми и золотистыми облаками настраивали на неспешную беседу, и друзья ею наслаждались. На этот раз говорили не о творчестве Тэля или Афтара, а об авторстве вообще.

– Знаешь, Писатель, я как-то собирал себе в тетрадь понравившиеся стихи других авторов, и понял: когда не спеша их переписываешь, вдумываясь в строчки, то понимаешь больше, чем когда просто читаешь.

– Ещё бы. Вдумчивое чтение вообще опасно пониманием многих вещей.

– Даже того, что хотел сказать автор и спрятал в тексте намёки?

– Даже того, что он сказать не хотел и мог сам не догадываться. Хотя... нет, если судить по мне, то всё они знали и понимали, и облекали свои мысли в интересные истории, а иносказательность окружающего мира создавала антураж фантастики. Понимаешь, мне иногда даже хочется построить машину времени и слетать к ним, обнять, похлопать по плечу, сказать «я знаю, что вы чувствовали, глядя на мир вокруг». Вряд ли кто-нибудь стал бы ликующе кричать «Так и знал, что мой шифр разгадают! Я больше не одинок, у меня есть братья по разуму!» но согласись, было бы чертовски приятно нам обоим. Лишь бы они не были как Мрак с его «сочувствую».

– Втройне приятно, если в старости, на пороге смерти, ты сам встретишь Рэя Бредбери на его машине времени с туром по его любимым авторам, да?

– О-хо-хо, ну и мысли! Нет, я немного о другом. Есть ли книги, которые тебя очень сильно поразили и изменили?

– Да, и лучшие из них стоят у меня на полке. Тот же Гринтаун...

– И ты не сомневаешься, что автор был мальчишкой и радовался жизни?

– И печалился о том, что терял, да.

– А другие произведения? Ловил ли ты себя на мысли, перечитывая их потом, что тот, кем ты стал – это герои прочитанного, что они тебя сформировали, воспитали и стали тобой, а ты стал ими?

– Я беру что-то от каждой книги, которую прочёл. Некоторые, оказывается, проглатываю целиком. Это как с друзьями – скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Только я дружу с героями произведений.

– Как и я. Но я раньше не заглядывал в историю в поисках автора, я наслаждался его повествованием. Потом, когда учился писать, стал обращать внимание на технику. А потом, описывая свой мир, внезапно кое-что понял: ты не можешь писать о том, чего не знаешь, чего не понял, чего не прочувствовал. Истории создаются если не на реальных событиях, то на реальных переживаниях, мыслях, стремлениях. Ты не можешь описать героя и его образ, если не знаком с ним, если не понимаешь его, если он – не часть тебя, если ты не пережил того, что пережил он, не думал того, что думает он. Конечно, если у тебя развито сопереживание и воображение, то откровенные рассказы доверившихся существ также могут стать основой, ведь ты их пережил вместе с тем, кто тебе историю поведал. Но когда ты сам творишь историю, ты делишься собой.

Рух задумался, неспешно крутя педали. Тень листвы играла на черно-рыже-коричневом оперении, пока друзья не выехали на солнце. Янтарного цвета глаза сощурились от яркого света.

– Вполне очевидный вывод, Тэль. Что тебя в нём поразило?

– Его инвертируемость. Это не только инструкция о том, как писать хорошо. Это инструкция, как понимать автора, и иногда думается, что очень хорошо, что ею так никто не пользуется, потому что простые люди бы испугались со своей верой в добро и зло. Вспомни свои любимые произведения. Герои и злодеи, мудрецы и глупцы, трусы и храбрецы – каждый прошёл через автора, прежде чем оказаться на бумаге или сцене. Тут всё: холодная месть Гаммельнского крысолова, падение Эшера и дядя Эйнар, Дуг Сполдинг и Джим Найтшед, Керрик, иилане и фарги, и скользкий Джим де Гризз, Маленький принц и Военный лётчик, Бильбо и Моргот, Сержант Зим, Патриций, Командор и злодей, что знает, как убить Санту. Гумберт Гумберт, «Дом, в котором» и его обитатели, Эндер с его логикой и его жестокий брат Питер, и их сестра, отношения Рейстлина и Карамона, Девары и овражные гномы в незамысловатом фентези без философских размышлений. Бакалавр, Гаруспик и Самозванка в охваченном чумой городе. Лорд рассвета и папаша Такер. Ты читал это всё. Часть этих героев стала тобой, часть нет. Каждый, прежде чем ты впустил его в себя или дал от ворот поворот, вышел со своими мыслями и желаниями из автора, и автору был гораздо ближе.

Писатель налёг на педали, чтобы разогнаться перед горкой, и, поднявшись, продолжил:

– А теперь подумай, как много жил и пережил человек, каким разносторонним он должен быть, чтобы вместить в себе это. А может, он выписывает из себя лишнее? Или создаёт мир родных себе по духу? Вот почему хочется взять машину времени и спросить.

Рух задумался. Его хвост покоился на удлинённом багажнике над колесом, защищённый от попадания в движущийся механизм.

– Интересная теория. Тогда да, Афтар не может быть автором, он до происходящего не дорос просто. Его мог написать Мрак. Его мог бы написать я сам. Создал же искин в Песнях Гипериона поэта... ой... ой-ёй... я внезапно проникся уважением к столь разностороннему автору.

Какое-то время они ехали молча, пока грифон перебирал в голове все прочтённые книги. Писатель с удовольствием поглядывал на пернатого друга, как у того меняется выражение лица, и задаст ли он нужный вопрос.

– Тэль, а что насчёт твоих любимых авторов? Ты мне говорил, что Мрак похож на их благородного дона, хотя честно скажу, я не читал АБС до того, как познакомился с Мраком и не рассказал о нём тебе. Даже попробовал его подцепить кличкой, что ты ему дал, он сказал не сравнивать его с дилетантами.

– Конечно, – улыбнулся Тэль, – твой Мрак больше похож на Румату лет через тридцать, прогрессора, который точно знает, что есть культура хорошая, правильная, в которой большее число человек ближе к счастью, а те что несчастны – не жертвы ради общего блага, а даже ничего так живут по сравнению с другими культурами; а есть культура неправильная, построенная на страданиях, тупости и несправедливости, и Мрак готов убивать её носителей, чтобы она не распространилась, потому что иначе погибнут все, кто ему дорог, и идеалы, в которые он верит. Сами авторы пришли к тому, что и прогрессорство – штука плохая, когда сами её направили против людей.

– Интересно... ты наверняка свою теорию на них пробовал, да?

– Я ждал, когда ты спросишь, – широко улыбнулся Писатель, – творчество Стругацких следует рассматривать как попытки создать идеальный мир. Они селят в пробные миры героев и смотрят, счастливы ли люди, к чему в итоге приводят их заданные условия, во что развиваются местные стремления и порядки. Забавно, что в недописанном «Белом ферзе» они пришли к подобию Зоопарков как единственной возможной модели мира, где есть не страшный прогресс, эта ужасная изменяющая уклад сила, сдерживаемая только тупостью и бюрократией, а люди находят окружение себе под стать и вольны менять его, изменяясь сами.

– Воу. Ты же был не фанат зоопарков.

– Да, но это не значит, что я не могу оценить их полезность для поддержания мира и порядка в Общем. Если лучшие мыслители моего детства к этому пришли, и, если спартанский «отрицательный пример» так благотворно влияет на воспитательный процесс – почему нет. Чтобы туда угодить против своей воли, нужно действительно облажаться. А чтобы добровольно в зоопарк уйти – нужно любить халяву сильнее, чем порядок, и не иметь самоуважения. Так что остаётся «Белый ферзь». Все другие миры, построенные братьями, не выдерживали испытание человеком. Люди извращали суть. Может, твой Мрак уже прошёл стадию прогрессорства, дорос до «ферзя», и просто использует привычные методы, снова к ним вернулся. Я почему-то думаю, что срок жизни у стражей несколько выше, чем у простых людей.

– Мрак не дракон и не драконид, Тэль. Он может быть простым бесхвостым или кем-либо ещё, кто меняет облик. Вряд ли его способности к перевоплощениям ограничиваются лишь крыльями и бронёй. К тому же, там есть грот перевоплощений, где я и сам могу поупражняться в подобном.

– О, и результат будет действовать тут?

– Если бы.

– Жаль... ты кстати подбросил мне интересную идею. Помнишь моих сильфов, ундин и прочих? Хочу поставить одного парня перед выбором – измениться ради любви или нет. Уйти к терзателям, что переделают твоё тело под совместимость с другим видом. Что думаешь?

– Ох, Тэль, спроси, что полегче.

– Я чисто гипотетически. Если бы была возможность превратиться ради любимой, ты бы это сделал?

– Я подумаю и отвечу, хорошо?

– Конечно.

– А можешь пока подумать вот над чем? Я тут разговорил Мрака, и знаешь... в очередной раз шерсть дыбом встаёт от того, что это за личность.

Писатель удержался от шуток – Рух повидал за прошедшие пару месяцев столько дерьма, сколько иным не выпадает на многие годы, и всё ещё держался молодцом. Тем более, Мрак его наставник, и, если Руха что-то пробирает до мурашек после всего увиденного, значит это было что-то действительно плохое.

– Расскажешь?

– Попытаюсь сформулировать покороче то, что услышал от него ночью у костра. Там целая история, по которой можно написать отдельную повесть, и она будет омерзительной. Не как твои любимые монстры из глубин, а с точки зрения красоты и человеколюбия. Брр...

– Если сложно, то может не надо?

– Да нет, расскажу. Как раз если что-то сложно говорить – надо стараться это высказать хотя бы для себя. Сравнишь его со своей моделью, может быть увидишь слабые стороны или что-то ещё, что я смогу использовать, чтобы больше понять и осознать его, и противодействовать влиянию.

– Слушаю.

– В общем... жил он несколько лет в другом мире, то ли учился, то ли работал в университете, изучал культуру и общество. Странный такой мирок, в котором власть была у нескольких группировок сразу, у каждой своя идеология, и при том не понятно, кто главный, и одними людьми в городе руководили одни, другими – другие, по желанию или традиции, но всем жителям надо было соблюдать законы всех четырёх группировок. Правила были настолько запутанные и размытые, что любое действие могли назвать незаконным и покарать нарушителя, смотря кто сейчас был сильнее или кто это действие заметил. Если кратко – не Общий с его прозрачностью. Да и сами группировки далеко не городские советы – одни жили во дворцах, другие в крепостях, третьи в университетах, четвёртые в ночлежках, и у каждого была своя идея каким должен быть мир, и каждый считал себя главным, и у каждого была своя вооружённая охрана и планы на управление другими, и действующий бизнес, построенный на слабостях трёх других групп. Мрак ненавидел всех, прикидывался одним и был нанят другим для борьбы с оставшимися двумя. Собрал себе не то приют, не то кружок по интересам из отверженных отщепенцев, связал их как-то в худо-бедно сплочённую банду с общим врагом, и стал играть словами на публику, а его народ сеять слухи и панику. Не подействовало. Хуже того, от него отвернулись все, одна из сил стала изменяться и перерождаться изнутри, сливаясь с другой, и грозилась уничтожить прежний порядок. Напряжённая была ситуация. Мраку тайно платили, чтобы этого не случилось – он со своей братией взяли оружие и пошли резать и стрелять горожан, принадлежавших одной из групп. Тогда он узнал, что даже у обитателей ночлежек была своя армия защитников, и никто из четырёх других сторон его действия не поддержал. Если он не врёт и действительно его люди работали эффективно, не причиняя много страданий, то ответ озверелой толпы был, мягко скажем, не столь взвешенным и гуманным. Беспорядки охватили город, разрослись, и в них сгинули все силы, и родилась новая, страшная, страшнее, чем та, что он пытался остановить. И до сих пор там порядки не восстановились, а родившаяся в хаосе и боли группировка захватила соседние города и стала главной силой, и приносит другим страдания и боль, не стану повторять как – но поверь, очень и очень неприятно, я бы и сам, наверное, помог Мраку с бороться с тем что вышло, если бы тупое применение грубой силы не создавало порядка более мерзкого. Мрак этого тогда не знал. Теперь знает, разумеется сбежал и бросил бывших соратников. Вот такой вот у меня учитель: циник, террорист и убийца, знаток культур и человеческой сути, что убеждает других в своей правоте, даёт за себя погибнуть, а потом уходит. Или он стал знатоком после этой ошибки, не бросил дело, не знаю. Сам он вспоминает это как ошибку и жалеет тех, кого не уберёг. Сокрушается, что не продумал последствий, и боится того, что в итоге с тем миром стало. Почему-то я уже не удивлён. В ужасе, как задумаюсь и осознаю – да. Но не удивлён. Хорошо дополняет этот молчаливый образ с ядовитой усмешкой.

Рух крутил педали и поглядывал на вечернее небо, словно бы пил глазами из него спокойствие.

Писателя передёрнуло – Рухгерт Штерн, юноша-мечтатель из Подгорного, и в такой компании. С мурашками с Писателя сползло напряжение.

– Тебе стоило бы почитать «трудно плыть боком», Рух.

– А о чём там?

– Примерно о том же, и финал похожий. Твой Мрак – явно тот, о ком я говорил. На много лет старше и опытнее.

– Спасибо, Тэль, не читал и вряд ли сейчас захочу, мне хватает своего Мрака. Разве что выловить его характерные черты и понять, чем он руководствовался, чтобы не повторять его ошибок... в нашей библиотеке есть?

– Я проверю и скажу. Если нет – привезу тебе отдельно из дома.

– Как я прочту их на твоём родном?

– Ай, точно. Ладно, тогда расскажу тебе о других произведениях, где есть подобный образ, да нарою цитат... соберём вместе портрет и возможные характеристики. Будешь знать, чего от учителя ожидать.

– Спасибо, Тэль.

***

– И что мы будем делать, если ты кончишься? – Глэн спокойно рассматривал драконида, что, пошатываясь, вышел с сервера снов. Тот лишь криво усмехнулся и ответил привычным хриплым голосом:

– Сделать нового Мрака легко: скажи Наке, что его родня приедёт сюда собирать рабов. Скажи Заку, что фелины притащат сюда свои законы. Скажи Руху, что мир грифонов будет захватывать Общий. Просто покажи этот мир любому, дай прижиться и оценить, и человек сам восстанет против сородичей. Как и любой гражданин, если сказать, что зоопарки закроют, а животных сделают привилегированными людьми, которым теперь нужно подчиняться.

Дракон закатил изумрудные глаза и что-то пробормотал, заглушив слова шелестом металлической брони, и сказал громче:

– Ты даже спросонок не теряешь хватки. Но новые помощники не будут обладать тем умением, которое мне нужно.

– Если не доверяешь злобоглазу, отправь к нему Афтара – у парня слишком много личностей, чтобы взять его под контроль.

– Одна из них – твоя, вторая – грифона.

– Скорее это грифону досталась его часть вместе с моей.

– В любом случае, не притворяйся, что хочешь умереть. Тебе тоже нужно отдыхать. «Жизнь, которую не стоит прожить – это жизнь, которую стоит потерять» – твои слова. Ты хотел обрести новую, снова радоваться ей – ты смог. Не упусти свой шанс, не испорть всё.

Мрак улыбнулся и посмотрел на дракона с благодарностью.

– Спасибо. Я теперь живее прежнего, это точно. Хоть и быстро отдал осколок Штерну, но с ним был бы безрассуднее.

– Снова нравится жить?

– Снова интересно.

– Глупеешь, – ухмыльнулся дракон.

– Открываю в себе новые интересы. Значит, я ещё не настолько стар и непластичен.

– Если хочешь продолжать, то стоит развоплотиться, пока ещё контролируешь своё тело, а не наоборот.

– Прости, долгожительство и реинкарнации это не для меня – мой тяжёлый взгляд на мир обычно идёт со мной. А это отравит любую жизнь. Я не рассчитан на долгие годы. Мне надоедает делать одно и то же, при этом быстрее, чем обычным людям. В итоге я учусь новому больше, чем остальные, но этот процесс надоедает тоже, и получается, что развитие перестаёт приносить радость. Твоих высот мне, боюсь, не достичь. К тому же, моя память и психика не настолько пластичны, чтобы перепробовать всё, что есть. Не настолько аутичны, чтобы делать всю жизнь одно и то же и радоваться прежнему. Я устаю от общения с людьми определенной культуры, возраста, умственного развития, от их похожих одно на другие суждения и идей. Мне с ними тошно. Они предсказуемы, плоски, однообразны. Вы – другое дело. Но я не того уровня и не той породы, чтобы идти за вами всю дорогу. Остаётся искать необычных, волшебных, и наслаждаться их обществом здесь.

– Ты меня радуешь. Простые люди жаждут бессмертия, не думая о последствиях. Или хотят вернуться в прошлое. И даже за шанс начать всё сначала в других условиях, сохранив себя, они были бы готовы на чудовищные вещи.

Мрак скривился.

– Новая жизнь? Пройти все огорчения заново, в надежде, что не разочаруюсь пуще нынешнего? Быть тупым настолько, что за себя стыдно, и может быть так и не найти интереса, и снова стать таким же – нет, не хочу. Быть другим – да, иногда хочется. Но это значит, что мне теперешнему нужно будет умереть. Опять. А я зачем-то показываю свой взгляд на мир Рухгерту и другим, кроме него.

– Потому что у него может хватить сил перешагнуть через твой взгляд и научиться радоваться жизни, даже зная об этом мире правду.

– Конечно, – хмыкнул Мрак, – ты же изучаешь жизнь идей и их распространение. Паразитизм идей. Нашёл себе злодея, ставшего каноном во многих произведениях, и изучаешь, есть ли у кого резистентность к заразным мыслям и взглядам. И не прилипнет ли к нему самому что-то другое, что его изменит.

Глэн улыбнулся уголками губ:

– Тебе пора в отпуск.

– Сначала перенесём врата, а там уже и отдохну. Из мальчишки должен выйти толк.

– Из обоих. Плюс может появиться ещё участник.

– Неужели вернётесь к тому, чтобы быть полным составом? Сактаушысы нашлась?

– И да, и нет. Боюсь, она теперь не одно целое, и в этой жизни её не повидать. Только взять новую, хотя бы с частью Сактау, или родственную душу. А до тех пор – по-прежнему прикрывать её отсутствие.

– Понятно. Значит, будем вырезать бандитов.

– Будем вырезать бандитов, да.

– Знаешь, Глэн, что мне нравится в тебе и моей работе? Ты знаешь, как дать мне отдохнуть, припахав к делу.