Осколки

– Сара Натаниэль? – лысая морда Человека была серой, как мокрый осенний день за его спиной.

– Да, это я, – юная львица поёжилась на пороге и взглянула на позвавшую её мать.

– Вам сообщение из городского совета. Возьмите конверт и распишитесь. Прочтите при мне вслух.

Обезображенный фелин в кожанке протянул ей красный прямоугольник. Под грозным взглядом матери и бесстрастным почтальона, Сара открыла его дрожащими руками.

«Сара Натаниэль,

Вы вызываетесь в городской совет для решения о сдаче экзамена на права человека. Принимая во внимание оценку психоэмоционального состояния и показания свидетелей, комиссия рассматривает возможность переноса даты экзамена на иную от дня пятнадцатилетия дату с необходимым коррекционным курсом. Присутствие минимум одного из родителей обязательно.

Приём назначен на завтра, 10 часов утра, кабинет №2».

– Как это понимать? – похлопала глазами Сара.

– Распишитесь, – почтальон протянул планшетку с карандашом, – в Совете всё объяснят.

– Мама?

– Ставь подпись, не задерживай исполняющего свой долг служащего. В моём письме было чуть больше подробностей, и нам предстоит долгий разговор. Ты же не хочешь попасть в зоопарк, солнышко?

***

На следующее утро Сара стояла рядом с матерью и смотрела в пол, стыдливо прижав хвост и опустив плечи. Очевидно, Зак её сдал, как и Рух. «Тоже мне, будущие граждане и примеры для подражания» – имела она неосторожность ляпнуть вчера во время разговора с маман, и получила такую порку, какую не устраивал Заку отец. Не то что бы фелины в традиционном Родном не использовали секс и шантаж как инструмент улучшить своё положение. Вот только матери не понравилось, как дочь выбрала себе цель. Такое по её разумению должно было работать с внешними людьми, а не внутри семьи, но сама она не находила слов от возмущения, и объяснять самоочевидные вещи наглой девчонке казалось таким же странным, как объяснять человеку, зачем дышать.

А что до Совета – по законам Общего, последствия шли независимо от возраста и состояния рассудка: если ты сделал хрень, что помешает сделать ещё раз? Конечно, бывают случайности, но к ним не относится ни холодный расчёт несовершеннолетнего, ни потеря контроля над собой психически больного. Если твоё тело причиняет вред другим, его нужно в первую очередь оградить от других. Совсем маленьких детей, конечно, предпочитали переучивать, но Сара уже не могла прикинуться ребёнком – она была хитра, половозрела и собиралась как-то обойти свою нелюбовь работать при сдаче экзамена на права человека. Все остальные составляющие экзамена на адекватность были почти в норме: свободное владение Общим языком, удовлетворительное знание школьных предметов, даже сдан минимум на общую адекватность – во время обязательных походов и субботников держалась подруг и делала не больше, чем нужно. Над Найтелом она после экскурсии в зоопарк больше не издевалась, а то что раньше пятнадцатилетия не хотела учиться ремеслам – ну и что, обязательны они только после пятнадцати, формально всё было хорошо, просто отсрочка получения прав на труд. Праву согласия это не должно было мешать, по её замыслу.

И тут на тебе. В другом конце зала стоят соседский паренёк Рухгерт Штерн и ставший чужим Заккори Натаниэль – и избегают её взгляда. И огненного взгляда мамы.

Началось всё неплохо – стандартная комиссия по рассмотрению прав человека вежливо поинтересовалась, как дела, готова ли Сара, есть ли что-то, что она хочет рассказать о своих делах и мыслях, которые бы помешали ей сдать экзамен на общую адекватность. И знает ли она, какие есть поводы для сомнений.

Потом поинтересовались, почему в здание совета не пришли отец и бабушка с дедушкой, и у Сары подкосились ноги. Отец был в отъезде, экзамен перенесли почти на неделю раньше, и, если бы папа был тут – он бы попытался так избить сына, что его бы самого выкинули из Общего. А значит, маме и бабушке было бы не на что жить в Общем, и они бы отправились следом, и Сара бы лишилась всего. Отправилась бы за ними или осталась, в надежде что брат о ней позаботится. М-да...

Сару тошнило – весь вечер и ночь они с мамой прикидывали варианты. Львица почти не спала, едва позавтракала, и присутствие бабушки с дедушкой, не допущенных мамой до сути вопроса, ей бы совсем не пошло на пользу, и в Совет с ней пошла только мама. «Уладить пару вопросов, всё должно быть хорошо, если сдаст – все вместе придём в другой день на торжественную часть». Решено было не сознаваться сразу, но, если в Совете предоставят неопровержимые доказательства злого умысла Сары – признать вину. А так как доказательств быть не могло – Сара была продуманной львицей – то она почти была уверена, что ей ничего не будет. Сложнее было бы выставить дело так, будто бы что-то было и она сама является жертвой.

Экзамен пошёл не так, как был у Зака. Уже само то что Зак и Рух были в зале, действовало на нервы. В начале были разные вопросы для разминки, потом моральные дилеммы, которые надо было решить с точки зрения логики Общего. Сара даже успокоилась и стала отвечать уверенно. Всё было вполне хорошо. Комиссия посовещалась и решила, что львица знает правила Общего и в осознанных ответах вполне адекватна воспитываемой культуре. Потом – зачитывание результатов школьных экзаменов и заключения медицинской комиссии – знаний у Сары было достаточно, школьные предметы сданы, экзамен по половому воспитанию сдан, право согласия ей готовы дать, право полноценно работать – ещё нет, мало данных для анализа, но она может это исправить в ближайшее время.

«Неужели всё хорошо?» – мелькнула у Львицы мысль.

– Однако, сдать экзамены и ответить на вопросы – не то же самое, что жить по выученным правилам, – сухо заметила Сосна.

Сердце Сары ёкнуло.

– Сдавший на права может попасть в зоопарк, если будет вести себя неподобающим образом. Гражданин может оказаться ненадёжным и лишиться гражданства. Гость может вести себя неприемлемо, и ему откажут в гостеприимстве. Человек может вести себя недостойно и оказаться среди других животных.

К Саре подошёл незнакомый пятнистый фелин в костюме-тройке, аккуратно взял её за запястья, чтобы чувствовать пульс, и заглянул ей в глаза.

– Сара Натаниэль, клянётесь ли вы говорить правду?

– Да.

– Обещаете ли отвечать на вопросы честно, прямо и сразу?

– Да.

– Будете ли использовать хитрости и уходить от ответа?

– Что вы имеете в виду?

– Именно это. Вам есть что скрывать?

Сара замялась.

– Каждому есть что скрывать.

– Отвечайте да или нет. Вам есть что скрывать?

– Да.

– Пытались ли Вы нарушить закон Общего?

Полная львица взъярилась, защищая дочь:

– Если это суд – я требую адвоката, обвинения и расследования!

– Сядьте и успокойтесь, это стандартная процедура, – сухо ответил панголин, – ваш сын проходил через такую же.

– Вы слишком давите на девочку!

– Человек должен сохранять человеческие качества и под давлением. Продолжайте.

– Пытались ли Вы нарушить закон Общего? – снова спросил фелин в пенсне. Сара сглотнула.

– Да.

– Вам удалось нарушить закон?

– Нет.

– Вам помешали нарушить закон?

– Да.

– Вам помешали во все разы?

– Нет.

– Вы добились желаемого?

– Нет.

Фелин был бесстрастен, а его глаза – бездонны, только кончик хвоста дергался в такт ответам, отмечая для советников нащупанную правду и ложь. Сара отвечала и, в какой-то момент, поняла, что проиграла. Да, она теперь одна живёт в комнате, и вот-вот получит права, но её будущее – прежний кошмар. Никакой свободы и шанса пользоваться правами, лишь воля родителей. А Зак – он ушёл, и начал новую жизнь. А она так не сможет, пока не подвернётся подходящий человек. И тех, кто мог ей раньше помочь, уже не попросить о помощи. А новые будут от неё отшатываться, стоит правде всплыть.

Сара не была профессиональным лжецом или прекрасной актрисой. Хоть она и не признавала вины перед Рухом и Заком, видеть их в зале было неприятно. Она могла бы врать, но не в глаза психологу, что держит руку у нее на пульсе. И обмануть искушенную комиссию, задающую вопросы о трёх примечательных для парней моментах, было... сложно.

– Расскажете нам, почему вам так неловко в обществе брата и его друга?

– Да... – выдохнула Сара, – но можно не при всех?

– Можно, разумеется, – улыбнулся фелин, – посмотри мне в глаза.

Зал пропал. Пропали люди, пропал ягуар – была небольшая комната с зеркалом, и в зеркале отражалась Сара.

– Признайся самой себе, – сказало отражение.

– Я и так знаю, что сделала, и не прячу это от себя, – фыркнула Сара.

– Ну так скажи вслух, что такого случилось между тобой, Рухгертом Штерном и Заком, твоим братом.

– Одного я пыталась заставить переспать со мной, заперев его в комнате и угрожая ложью и шантажом. Этого достаточно.

– Ты хотела, чтобы он простил тебя?

– Да. Но он не хотел прощать и помогать мне. И тогда я стала играть с другим, думая над местью.

– Играть? Что ты называешь игрой? – спросило отражение, кокетливо накручивая на палец поясок платья.

– Играть на нервах. Выживать его с комнаты.

– Это не преступление.

– Нет. Но то, как...

– М? – Сара в зеркале подняла морду.

– Это внешне не сильно отличалось от первого. Представляю, что он себе представил и наговорил. То, что я хотела, чтобы он увидел.

– Сама-то ты что хотела?

– Свободы.

Отражение вскинуло брови.

– Да, знаю! – рявкнула Сара, – это так не делается! Я проиграла, мы проиграли! Я получила в итоге клетку. Приятную, где не надо работать и делиться, но клетку! Как зоопарк, только дома!

Отражение внимательно смотрело ей в глаза.

– И что будешь делать теперь?

– Не знаю.

– Ты говорила про месть...

– Какой смысл? Я успела пустить пару слухов, но пернатый и так гуляет с подозрительной компанией, с него как с гуся вода, а Зак сделал всё как я планировала, и его прибьёт отец.

– Значит с ребятами мир?

– Если бы... они сами этого не захотят.

– И что будешь делать теперь?

– Не знаю.

Сара моргнула. Её запястья покоились в руках взрослого фелина-ягуара, что смотрел ей в глаза и словно бы чего-то ждал.

– Мы можем воспользоваться другим кабинетом, но всё равно понадобится кто-то, кто запишет ваши слова и передаст остальным, чтобы сравнить две версии истории.

Сара тяжело вздохнула и прикрыла глаза.

– Ладно, давайте не будем усложнять.

– Доча! – Подала голос львица, и повернулась к Совету, – у вас есть свидетельства, что закон был нарушен? Нет! Что ещё вам надо?

– У нас есть показания двух человек, что предотвратили нарушение закона гостем Сарой Натаниэль, и косвенные свидетельства того, что свидетели не лгут и испытали сильное эмоциональное воздействие.

– Неженки и фантазёры. При чём тут моя дочь?

– Дайте ей рассказать или покинете этот зал прямо сейчас, а экзамен превратится в суд.

Львица заткнулась.

Сара почувствовала, что её шерсть встала дыбом. Горячие пальцы вновь нежно обвили её запястья, тихий голос фелина обволакивал, позволил успокоиться.

– Мы не наказываем за правду. Только за ложь и проступки. Расскажи, что произошло.

Сара мельком встретилась глазами с Рухом, а потом с Заком – им тоже было паршиво. Прижала уши, чтобы не слышать сердитое сопение матери. И начала рассказ.

***

Не то что бы в открытом Общем безопасный контакт по обоюдному согласию был преступлением или чем-то общественно-порицаемым, неважно, кто с кем. Сдай на права человека – и будь с кем хочешь, теперь твоё согласие будет считаться. Если сильно хочется – сдай досрочно, это возможно. При наличии права согласия у обоих это не проступок.

Совету не понравилось то, что молодая львица устроила две хитроумные ловушки, выросшие в шантаж, лжесвидетельство и достигнутые этим образом цели – улучшить свои жилищные условия в ущерб другим. Подобный жизненный опыт представляет опасность для окружающих, если остаётся безнаказанным – пример родных миров, где девушки могут «пошутить» о домогательстве или изнасиловании, и сломать парню жизнь или стать причиной самосуда или самоубийства...

И вот комиссия получила всю историю, сопоставила, проверила на ложь, и готова определить будущее юной львицы... стыд. Лучше бы Рух или Зак ей надавали затрещин, честное слово, было бы меньше проблем и для них, и для неё. Так и так за лёгкие проступки могут назначить порку, но тут почему-то никто не считает её действия лёгкими. А ещё маман заходится:

– Но разве то, что девочке грозит зоопарк – не лучшее доказательство несовершенства, провала вашей системы? Вы не смогли привить ей хорошее своим подходом, это ваша вина!

Совет обменялся взглядами. Каждый раз одно и то же от гостей, сколько бы времени ни тратили на разбор ситуации и объяснения...

– В других известных системах процент провалов выше. Неудачи есть всегда – часть людей не воспринимает окружающих и их мнение, как важное для себя, и идёт против общества и правил, чтобы достичь целей любым путём. Наличие таких неудач – это не повод отказываться от системы образования в пользу менее эффективных, где ещё большее число людей останется за бортом. Даже если это касается лично вас или коснётся кого-то из нас. Мы уже пошли на уступки один раз – вашей семье было позволено жить здесь без экзамена на родительские права. То, что из этого вышло – такой же результат ваших действий, как и наших. С той лишь разницей, что мы ожидали подобного исхода.

– Да как вы смеете!?! – женщина задохнулась от гнева, не зная, на что ответить первым. То, что её считают никудышной матерью, или то, что совет ещё восемнадцать лет назад обрёк их семью на горе ради демонстрации собственной правоты.

– Вы всё подстроили! Знали заранее! – завизжала она, но взяла себя в руки, когда к ней шагнул Человек.

– Отнюдь. Ваш сын – пример того, что от самого человека и его выбора многое зависит. Он не нарушил не только законов Общего, но и остался в рамках общепринятых норм фелинов, уйдя красиво.

Взрослая львица низко зарычала, выпуская когти, но так ничего и не сказала. Сара вздохнула и подняла взгляд.

– Какое наказание вы мне определите? – прозвучал в зале твёрдый голос. Наступила тишина, лица членов совета с интересом и даже каким-то одобрением посмотрели на молодую львицу.

Сосна нарушила молчание:

– Тут нужно не наказание, хотя к нашему предложению можно отнестись и так. У каждого есть право стать лучше. Наша цель – растить осознанных граждан со здравой самооценкой, и убирать тех, кто сильно мешает. Убрать можно по-разному: предложив переехать в Родной мир, поместить в зоопарк, или в случае особо тяжких нарушений, определенных моральных качеств нарушителя или неизлечимых болезней – добровольной эвтаназией. Есть четвёртая группа – те, кто сопротивляется своему выдворению с оружием в руках, иногда их приходится убивать на месте, и это больнее всего. К счастью, четвёртый вариант – не ваш случай. Третий тоже – я не вижу такой потери человечности, которую нельзя исправить. Остаются родной мир и зоопарк.

Львицы – мать и дочь, напряжённо слушали. Другой советник, смуглокожий бесхвостый по имени Динеш взял слово:

– Отправить в родной мир несовершеннолетнюю, не умеющую о себе позаботиться, было бы неразумным созданием условий для новых преступлений, уже по отношению к ней. Повесить заботу на родственников в Родном – кроме старшего брата от первого брака отца у Сары там никого нет, или же отправить с ней всю семью – несправедливо и несоразмерно проступку. Каждый отвечает за себя и свои действия сам.

Сара с замиранием сердца ждала приговора. Оставался только зоопарк, но зачем так тянуть? И может, ей удастся выбрать способ, как проводить там время? Старые алкаши её явно не привлекали.

– Мы можем перенести экзамен на один год, – вновь зазвучал голос Сосны, – за этот год вам предстоит пройти курс интенсивной работы над собой. Вы уедете из дома и поселитесь в другом месте, будете работать с психологом и учителями, навёрстывать упущенное. Особый интернат, в котором вам дадут взрослый мир со всеми его удовольствиями, каких вы жаждите. Взамен нужна только ваша готовность измениться, научиться получать эти удовольствия приемлемым способом, не вредя другим. Научитесь работать, жить с другими и с собой в мире, выстраивать здоровые отношения и принимать ответственность за себя и свою жизнь. Через год или раньше вы вернётесь сюда – каждый будет знать, почему вас не было. Здесь вы докажете, что изменились, и можете себя вести достойно уровня человека. После этого экзамен будет сдан. Вопросы?

Мать всхлипывала – от красивых слов суть не менялась – дочку заберут. Сара же наоборот, испытала облегчение – ей не только дали шанс на жизнь вдали от родителей, но и позволят вернуться независимой. Хватило бы времени. Она вздохнула и посмотрела Сосне в глаза.

– Я согласна. Но почему требование – вести себя, а не стать?

– Потому что все мы лишь говорящие животные, и каждый день решаем, как поступать – как подобает человеку, или иначе. И должны научиться поступать правильно, выработать привычку. В этом деле не важно, насколько ты сильнее или хитрее других. Важно, насколько ты сильнее и умнее себя.

***

– Куда теперь?

– И что теперь? – вздохнул Зак, после того как собрание закончилось, и они вышли из здания Городского совета.

Рух оглянулся – Сары и мамы Зака не было видно, похоже, они уже ушли собирать Саре вещи в дорогу.

– Хочешь с ними поговорить?

– Нет.

Рух пожал плечами – ему и самому не хотелось попадаться ни на глаза родным, ни на глаза семье Зака. Своей маме он эту историю не рассказал. Папе только намекнул перед их отъездом в Гнездо. Нельзя было, чтобы они что-то предприняли, если Зак откажется действовать. Если уж и разрушать самую давнюю дружбу, то самому, а не доверять это другим. К счастью, делать этого не пришлось, Зак согласился поступить как гражданин, а не как гость.

– Пошли к вратам, Рух. Я бы попросился к тебе, но боюсь стука в дверь.

– Сам боялся всё это время, а теперь ещё сильнее.

Они поплелись через весь город к горе. Воздух был холодным и сырым, день – серым, тяжелая обувь Руха стучала по брусчатке. В столице было теплее, и Зак пока не забирал свои зимние вещи. И не хотел этого делать сегодня.

Рухгерт понимал. Его родители уехали в Сосновый, погостить недельку-другую. На папиной ферме работали его друзья, присматривать за ней юноше не пришлось. Сестра всё ещё была в академии и писем от неё не было. Дома Руха никто не ждал, можно было бы зайти туда с Заком, и он бы пожил рядом, но нет – Рух сам едва мог смотреть на натянутую между домами леску их с Заком личной почты, что уж до того, что скоро вернётся отец Зака и лучше бы им быть не в соседнем доме. Приятно не будет в любом случае, но лучше не портить и без того изменившееся чувства к любимому месту.

– Я что-то устал ходить на гору и обратно, – сказал, пряча кисти в рукавах фелин, когда они вышли за пределы города.

– Зато народ уже протоптал нам нехилую дорогу. Раньше она была узкой прогулочной тропинкой.

– Я о том же. Помнишь, как не хотел, чтобы у меня вид из окна поменялся и вместо красивой горы была трасса?

Грифон прижал уши. Теперь у Зака из окна видно двор и кусочек неба, а не дома среди зелёных участков Подгорного. И отнюдь не горы.

– Что ж, мы хотя бы учимся и работаем вместе, как хотели. И почти живём.

– Не так, как мне представлялось, Рух.

– Мне тоже. Ты писал Юльхен?

– Попробую позже. Вот бы вместо платы за перенос врат получить новую жизнь. Грифоном, например, – Зак с косой улыбкой глянул на Руха, – и всё что было до – забыть. Общаться с тобой, поселиться в Гнезде, ребята наверняка меня примут, и не нести вот это вот всё.

– Ты хорош и будучи фелином, Зак.

– Сам то в кого превращался в гроте чаще всех прочих?

– В драконида.

– Разобрался с Мраком?

– И да, и нет. От осколка не избавился и пользуюсь его подсказками, но с самим Мраком вроде бы поладил.

Ребята остановились перевести дух – от подъёма по крутому склону стало жарко не только Руху в плотной одежде, но и Заку в его ветровке.

– Я пытался изучить его, – продолжил пернатый, – и вполне справился, он вроде бы меня больше ничем не удивлял, и я примерно понял, что он за человек. Но это не помогло. Осколок всё равно выбивает меня из равновесия. Да и навалилось... сначала Сара взялась за меня, потом за тебя, а когда Мрак меня чуть не убил, я понял, что надо было не изучать его, а избавиться от его части в себе. Надо было изучать Афтара. Отдать часть Афтара быстрее – не тянул бы почти до зимы с делами, и не влез бы в историю с Сарой. Ты не представляешь, сколько сил я трачу на его нерешительность и бесцельность.

– И как сейчас успехи с бесхвостым?

– Неважно. Научился смотреть на мир его глазами, и он больше похож на человека, который всё хочет начать заново и радоваться жизни, чем на человека, что готов стать вторым Мраком. Он сам себя не любит, помнишь? Попробуй такому верни его часть. Ещё возьмёт и убьётся с расстройства.

– Срака лютая, – махнул хвостом лев.

– И не говори.

– Надо будет ему ещё что-то рассказать. Хорошего, – скривился фелин.

– Или показать в этом мире, да. Вот только все разъехались по разным местам, и мне даже дома неуютно. Можно я сегодня у тебя, Зак?

– Копия ключей есть, оставайся на ночь, но не жди меня. Как думаешь, Мрак пустит меня на свою планету? Я бы сперва посидел где-нибудь один. Без обид, Рух, спасибо что идёшь со мной до врат и готов провести вечер, но прямо сейчас – я бы побыл один.

– Уверен? Мне самому хочется выть, можем вместе.

– Уверен. Заночуешь у меня?

– Я попрошу Мрака пустить тебя в его мирок, если хочешь. А сам схожу к Афтару. Или таки вернусь домой и буду надеяться, что ни Сара, ни её родня ко мне не постучится. Надо как-то выбираться из всего этого.

– Куда? – вяло и с надрывом спросил лев.

– Сначала бы прийти в себя, а там видно будет. Не хочу попадаться в ту же ловушку ещё раз. Если попался – надо выбраться. А я всё лето просидел в попытке понять, что же происходит. Надо действовать, при том срочно. Но и отдохнуть тоже надо. Ты уверен, что тебе не нужна моя компания?

Грифон прижал уши и посмотрел на друга большими янтарными глазами. Жёлтые львиные оглядели тощую фигурку грифона.

– Да, Рух. Это было тяжело, я злился что ты торопишь меня, а сейчас мне надо побыть одному. Как минимум до вечера, и может быть ночь. Заходи через пару-тройку дней.

– Что ж, тогда пойду домой, – поник пернатый. Увидимся.

– Давай.

Крепкое рукопожатие, грустные глаза, репейники цепляются к кисточкам хвостов. Лев уходит выше, к вратам, переживать разрыв с семьёй, а грифон провожает друга взглядом, и поворачивается обратно к городу. Серый стылый ветер дует в лицо, холодит, и по ощущениям совсем скоро снова будет снег. Будущее – туман. За городом не видно долины – облака с моря прячут горизонт и наползают ближе и ближе...

Протяжно и тоскливо прогудел поезд, словно бы увозя из Подгорного ещё кусочек воспоминаний и возможностей для общения.

***

Горы спрятались в серых рваных тучах, а холод сочился между деревянных рам. Затыкать щели на зиму не было настроения – со вчера его вообще не было. Рух накинул на плечи теплую куртку, натянул шапку и перчатки и вышел из дома.

Затишье.

Серость.

Безлюдье.

В городе стало заметно меньше народу. Все, кто называл этот мир Дачным, убрались на зиму в свои родные. Все, кто любил горы и их снежные склоны, ещё не приехал. Да и для других любителей гор погода была нелётной.

Где-то эхом разносились удары молотка и звук пилы. Пожалуй, неплохое время, чтобы что-нибудь починить. Но вместе с вороньим карканьем эти звуки только навевали тоску, как и скелеты теплиц, парников и деревьев. Рух шёл к центру, но и там было не веселее. Фонтан на площади не работал – неудивительно, в бочках утром был лёд.

Пусто.

Тейгар уехал. Найтел ушёл в себя. Лизабет давно уехала к родне. Писатель опять где-то пропадает. Зак в столице, хочет побыть один. Все мелкие в школе. Все родные – в отъезде.

Крепкие ботинки глухо топали по дороге – утрамбованному отсеву, камням и пыли. Ноги несли сами. Куда-то зигзагами к самым невзрачным улицам, а от них – прочь из города. Не в лес – хотелось в пустоту. И не в горы – они надолго засели в грязной вате туч. К реке.

Пару раз поднимался ветер, но не получив приветствия, улетел в другие края.

Мерзкое чувство, когда все вокруг знают, что ты должен делать, а ты не только не умеешь, но и не думал этим заниматься. Строил иные планы, не спешил, мечтал о чем-то и раз – «должен», «обязан», «это твое». Эх, Лизабет бы всё разложила по полочкам... но и с ней тоже надо было определиться.

Скошенная трава кончилась. Вода ушла недавно, земля под ногами чавкала. Засохшие ирисы, камыши, осока, кочки. Серая, желтая, коричневая трава. За неё, на пригорок к поваленной иве.

Рух сел на голый ствол и погрузился в думы.

Вокруг высилась стена из сухостоя, что тихо шептала на легком ветерке. Едва уловимый сухой звук соломинок, длинных сухих листьев и пушистых метелочек. Чистый воздух без осеннего дыма. Просачивающийся под куртку и сквозь подошвы ботинок холод. Онемевшие пальцы ног. Подмерзший клюв. Успокаивающий, мелодичный, почти что звонкий шепот трав.

По клюву стукнула снежинка. Ещё одна упала на вязаную перчатку. Несколько отскочило от куртки.

Пошёл снег.

Ранний осенний снег посыпал маленькими жесткими шариками, и трава отозвалась – зашумела, зашуршала, запела дивным ксилофоном.

Грифон снял шапку и прикрыл глаза, чтобы лучше слышать.

Звук.

Чистый и тонкий. И такой редкий, спокойный, умиротворяющий. Травинки подрагивали, метелочки кивали, шептались друг с другом и снегом в полном безветрии.

Рух прилег на пока ещё сухой ствол и положил шапку под голову. Сверху падал снег. Было холодно, но это казалось нормальным. Всё, что хотелось – это раствориться и наблюдать за природой, никуда не идти.

Наверное, он так задремал. Симфония ещё звучала, но глуше. Снег изменился, превратился в большие липкие хлопья. От них дугами согнулись и замолчали камыши. Странное тепло – ну да, конечно. Рух оказался укрыт огромным крылом. Снег отскакивал от гигантских рябых перьев, теплых и таких родных.

– Спасибо, Старшая. С возвращением.

– Лучше зови меня Младшей, как раньше. По астрономическим меркам так и есть.

Она переступила четырьмя лапами и отряхнулась от снега – застучали почтовые сумки.

– Красивое время, чтобы подумать. И место. Только холодно. Ноги работают?

– Да... – Рух сполз со ствола и медленно зашевелил конечностями.

– Разомнись и посидим ещё, если хочешь.

Рухгерт молча разминался, маленький и хрупкий на фоне сестры. Она чуть отошла в сторону и рывком взлетела, вызвав недовольное шипение трав. Где-то у горизонта решило заглянуть в этот мир солнце, но постеснялось разгонять тучи. Лишь подсветило сквозь них черно-рыже-коричневый силуэт в небе, озарило на короткий миг поле и скрылось.

Дохнул воздух – это приземлилась рядом грифонесса.

– Ну как, Рух?

– Пойдём домой, Хель.

***

Сумерки и холод сгустились, когда закончился снег. То тут, то там белел запорошенный кусочек земли. Где-то крыша сарая, где-то куча опилок. Но дорога была сыра и темна.

Хель ступала мягко, чуть постукивали друг о друга и поскрипывали ремнями почтовые сумки. Рух брякал по камням тяжелыми ботинками.

– Дома есть что покушать?

– Да, Младшая, еще кастрюля супа, варил на днях.

– А где мама с папой?

– В гостях в Сосновом. Приедут через пару дней, я думаю. Хочешь, помогу помыться с дороги?

Дикий грифон взглянула на забрызганные грязью лапы, грудь и живот.

– Не помешает. Если приведу себя в порядок на почте, то придется там и ночевать, сырой не дойду, а лететь без тебя не буду. Давай только забросим туда письма. Я так давно не спала дома...

***

После ужина они сидели у печи на кухне. Хель грелась и обсыхала, приводила в порядок оперение, а Рух рассказывал обо всем, что случилось за лето. Внезапно оказалось, что ему есть чем поделиться с сестрой, а той – поведать ему. О разных городах, ориентировании в полете, охоте на долгих перелетах, других краях и других грифонах. Об обучении разным вещам, от географии до метания снарядов и поимке преступников.

И хотя заниматься последним предстоит не скоро, только когда будет достаточный опыт в охоте, тренировки уже идут. Хорошо, что беглых преступников мало, Общий – довольно спокойный мир. Тюрем нет – нарушителей отправляют в родной мир или сдают в зоопарк, если ловят живыми. Грифонья почта поможет в доставке.

– Охота... Знаешь, Младшая, я помог папе забить и разделать нескольких кроликов, когда у меня было ни на что не годное настроение. Так что не испортил его.

– О, мой братик вырос. И по-прежнему ест мясо.

– Да, и смогу сделать еще. Всё честно. Не то что те «дачники» из больших городов, которые жалеют бедных зверушек, но едят мясо из магазина.

– И совсем не жалко? – Хель вновь освободила клюв от перьев и с прищуром посмотрела на брата.

– Может дело в сказках, которые нам рассказывал папа? Про хитреца-барда, а не про говорящих зверушек, какие в ходу у фелинов? Я научился убивать кроликов быстро, с минимальными страданиями. Все остальное – практический урок анатомии и механические действия без эмоций. Впрочем, и говорящих животных, как казалось, тоже был готов убить. Если доучусь до стража – придётся относиться к этому так же. Но по факту пока лишь убиваю для еды.

– И я тоже этому научилась. Хотя ты бы вряд ли без ножа и топора справился с лосем или оленем.

Рух посмотрел на сестру – громадина, и вправду может потягаться с кем-то крупным. Её не было дома почти полгода, и за это время она изменилась. Или изменился сам Рух?

– В детстве меня бесило, что ты больше и чаще ешь.

– Но мама говорила тебе, что иначе я не смогу летать.

– Да, и что, когда вырастешь совсем большой, покатаешь меня.

Они засмеялись, и Рух сел поближе, подбросив в печку дров.

– Могу и покатать. Ты такой тощий, что я смогу спланировать с тобой с горы.

– Не надрывайся. Мама наверняка имела в виду, что ты будешь для меня лошадкой.

– Смотри, чтобы не лягнула и не нарожала от какого-нибудь жеребца гиппогрифчиков под твою опеку.

– Извращенка.

Хель прижала брата крылом к своему боку, лишив того возможности пошевелиться.

– Нечестно! – раздался сдавленный вопль, – Ты еще мокрая!

– Придется спать на тебе. Моя любимая кровать стала слишком узкой много лет назад.

– Моя кровать!

Хель отпустила Рухгерта и дала ему пригладить взъерошенные перья.

– Ну, теперь-то тебе не нужно бояться, что я ее займу.

– Я и не боюсь, я лучше посплю на тебе. По крайней мере, я-то тебя не раздавлю своим весом, – с этими словами он взбил как подушку её загривок и привалился, изображая посапывание.

Выждав момент, грифонесса зевнула и потянулась, расправив крылья и сбросив Руха с плеча.

– Ты всё так же невыносима, Младшая.

– Ты просто мало общаешься с девушками, брат.

– Я просто не общаюсь с теми, кто себя так ведет. Хватает тебя одной.

Младшая приподняла бровь и повернула уши к брату.

– Неужели ни одна девушка еще не вызывает в тебе тепла и радости, и ты никакую не ценишь больше других?

– Есть такая, допустим... – Рух прижал уши и задумался, глядя в никуда.

– И кто же эта грифонесса? Не Грета ли часом, или может быть та белоснежная красавица, что появилась в городе весной?

Рух всё еще смотрел в себя, и уши от удивления начали становиться торчком. Знать и осознавать – совершенно разные вещи...

Хель, видя, что не угадала, но смутила брата, перебрала еще несколько вариантов. Кроме как «иди ты» на самые абсурдные, Рух не отзывался.

– Хорошо, Рух, я верну тебе долг и назову тебя извращенцем, если ты засматриваешься на львиный хвостик нашей соседки Сарочки.

Рух содрогнулся, скривился и выдавил:

– Мимо, Младшая, лучше оставь этот ярлык ей, все в точности наоборот.

– Урррр???

– Нет, и не думай даже об этом, я такого не сделаю. Уж что-что, а бездействовать я умею превосходно. И вообще, с ней вышла долгая и неприятная история, потом расскажу.

– Тогда... – брови и уши Хель поднялись, а перья на затылке встали дыбом.

– Тогда мы сменим тему, прежде чем ты сказала то, что сама не можешь уместить в голове. Может, расскажешь вместо этого, какого парня приведешь через пару лет в дом?

– О, Рух, мне пока было не до этого, одна учеба. Но я обязательно наверстаю упущенное, когда стану еще старше тебя.

– Тогда у меня есть время пожить в своей комнате и спрятать от тебя и моих будущих племянников свои детские сокровища.

– Ах, так? Тогда я серьезно думаю отдать тебя на растерзание стайке гиппогрифчиков! – и её лапы пробежали щекоткой по бокам.

***

Несколько часов спустя, выбесившийся и утомленный, Рух, засыпая, подумал, что обрел неожиданного друга в той, кого раньше воспринимал как обузу.

***

– Привет.

Рух стоял на пороге – тепло одетый, в грязных ботинках, с репьями на штанах и остатками семян полыни в кисточке хвоста. По меркам Язвы – вызывающе не столично и ужасно по-деревенски. От куртки и шерсти пахло свежим дымом, а из кармана грифон достал пару кистей черноплодной рябины, баночку облепихи, и протянул угощение льву.

Зак невольно улыбнулся и впустил друга, принимая терпкие красящие пальцы ягоды.

– Спасибо.

– Чем богаты, – улыбнулся Рух в ответ и достал из второго кармана пару поздних яблок.

– Ты правда так шёл по городу? Прямо от своего участка на гору и по улицам от врат и до меня?

– Не вижу проблем. Столица не признаёт правил остального Общего, я не признаю местную моду.

– Ты не прав, Рух.

– Ну извини, перенесём врата – буду наряжаться во что-нибудь изысканное, а пока – час лезть по холодной мокрой горе проще в хороших ботинках и прочных штанах. К тому же я в новой куртке от Осоки, а это приличная вещь. У нас снова был снег, потом снова растаял, и даже такая погода куртке нипочём.

– Ты носишь её тут как вызов. Поэтому не считается.

– Ты носишь тут то что забрал из Подгорного, какая разница?

– У меня всё же были вещи для деловых поездок, – Зак погрустнел и осунулся на этих словах, и Рух постарался скорее исправить оплошность:

– Лучше покушай ягод пока свежие, они подмерзали уже пару раз, боюсь, не будут долго храниться.

– Спасибо. Я успел по ним соскучиться, да и с радостью бы сходил к тебе в гости. Ты стал какой-то бодрый. Что-то случилось?

Рух ещё по пути решил, что не будет пока делиться радостью примирения с сестрой – не потому что друг не сможет за него порадоваться, а потому что сейчас у Зака и так слишком много невесёлых мыслей о семье, и нужно сначала от них отвлечь. И потому грифон, не колеблясь ни секунды, выдал других приятных вестей:

– Найтел смог пережить отъезд Тейгара чуть лучше, чем в прошлые года. Мастер снов и Оразай его дальше вытащат. Оразай сейчас плотно занята учёбой с Баундом и если я что-то смыслю в языке итов и том, какие варианты Найтел озвучивал, то моя теория имён очень складная.

Зака перекосило.

– Что, опять о природе бесхвостых и драконов? Я думал ты уже перестал этим заморачиваться. Давай тогда на диван, устроимся поудобнее.

– О, Заккори, я как раз почти собрал картину мира. Разве тебя не удивляет, что Оразай, называвшая себя драконом, сначала стала учеником стражей границ, как и мы с тобой? И что скоро она станет стражем границ и будет носить имя Сактаушысы Шекарасы? В переводе с родного языка Наке это «хранящая границы».

– Не вижу проблемы в том, что она ит, мы же с тобой тоже не драконы. Ладно ты с фантомными крыльями сойдёшь за азеркина, это почти то же самое, что считать себя драконом, но я-то самый обычный фелин.

– Волшебник, родившийся в Общем, и научившийся делать себе фантомные руки.

– Вот, и никакой я не дракон.

Зак устроился на диван и рядом примостился Рух, продолжая беседу и увлекая друга прочь от его мрачных мыслей.

– А кем ты будешь, когда станешь стражем?

– Собой.

– Уверен?

– Рух, ты вообще видишь, что вокруг? Баунд и дядя Эвор не драконы. Там есть фелин и грифон, почему бы другому фелину и грифону не быть стражами?

– Потому что мы с тобой ходили по другим мирам в других обличиях. Оразай тоже ходит в грот превращений. Потому что я тоже учусь превращаться в драконида, как и ты. Потому что для людей вне Общего что дракон, что драконид – это по сути одно и то же, и это известная всем народам волшебная и могущественная сущность, вызывающая очень сильные чувства, иногда противоречивые: уважение, страх, восхищение и зависть. Почтение.

– Ты спрашивал дядю Эвора, не дракон ли он часом?

– Напрямую – нет, не успел, а сейчас он недоступен. Но он достаточно намекал, что грифонье тело старится быстрее, чем хотелось бы стражу, и что ему предстоит сложный выбор, и что драконы могут перерождаться в обычных людях, и что может быть ему придётся уйти из Подгорного и мы не увидим его прежним. И что-то мне подсказывает, что дело не в гроте превращений, а в том, что у него будет другое тело. На что спорим, что скоро появится новый дракон, по имени Гренценхютер?

– Так, подожди, – Зак снял очки и тряхнул гривой, – я готов принять что стражи могут создавать себе тела. Я видел кое-что из умений Глэна, да и ты тоже не заметил, куда он дел свой шлем в первую встерчу – тот будто бы испарился, когда учитель вывел тебя из пещер и спустил в город... но то драконы, в конце концов. Они так овладели искусством, что могут создавать предметы или их иллюзию, я тебе говорил.

Рух кивнул:

– То стражи с доступом к сети пещер. У них есть источник энергии и технологии для всех этих превращений.

– У нас тоже есть доступ. Но мы не знаем, откуда сеть пещер черпает энергию. Кто или что её питает. Нет! Даже не думай об этом! – воскликнул лев и замахал руками, поняв, что только что подкинул другу ещё одну идею для размышлений.

– Вот ещё. Я пока не досказал то что надумал, – Рух сделал паузу и поднял вверх указательный палец, – Лизабет ответила, как будет «страж границ» на панголиньем. Раявартият. Всё сходится, и вызывает ещё больше вопросов у любого, кто умеет считать на пальцах. Мне ещё не даёт покоя принципиальный закон, по которому волшебниками становятся только родившиеся в Общем мире, и то что люди из Родных могут попасть только в Общий, а не друг к другу.

– Ну последнее банально, в родных мирах существование Общего – тайна, доступная избранным, и нет иммунитета к местным болезням. Чихнувший ит выкосит половину фелинов, почесавшийся грифон – треть бесхвостых, а про ядовитых панголинов вообще молчу.

Рух улыбнулся, его янтарные глаза словно светились от удовольствия.

– Ты же знаешь, как работает иммунитет. Ты должен носить частичку заразы в себе, чтобы иммунная система умела её распознавать и убивать. И ты должен позволять ей размножаться, обеспечивая замену убитой заразы, и ограничивать её активность. Поддерживать в себе другую жизнь в строго выделенных рамках. И она может покидать твой организм. И это значит, что ты проносишь её в Родной, когда возвращаешься. Как тогда объяснить дачников? Котя с родителями уезжает зимой в Родной, весной приезжает сюда. Так что это не оправдание.

– Тогда ответ – сохранение тайны. Вспомни, как Гренфелла дёргало от других народов и как он до смерти боялся твою сестру и других крылатых. Нас самих в родных мирах не считают за людей, по крайней мере за равных себе, просто потому что мы для них деревенщина или иностранцы.

– Я тоже об этом думал и у меня есть объяснения ещё более неприятные, чем об именах стражей. В моём Родном нет крылатых грифонов, если ты не заметил.

– Делись, – ухмыльнулся Зак и наклонился к Руху.

***

К концу рассказа Зак был готов переключиться на любую другую тему, лишь бы не думать ту дичь, что рассказал ему Рух.

– Да ты можешь рассказать это Афтару, будет история для переноса врат.

– Если бы. Он недостаточно умён, чтобы осознать такую концепцию, а ты в неё не веришь, и это не та история, в которую ты был бы погружён эмоционально.

– Да с такого можно тронуться умом, если воспринимать всерьёз.

– Сможешь опровергнуть?

– А ты доказать?

– Туше.

Друзья обменялись взглядами. Зак за прошедший с Рухом час стал бодрее, и они всё ближе подбирались к теме, которую не хотелось трогать с самого прихода. И сейчас, с новыми силами, можно было попробовать. В конце концов, врата надо было перенести.

– А давай расскажем Афтару всё как есть. Про это лето и про историю с Сарой.

– Думаешь, поможет? – поднял голову Зак, и в его глазах отразилось сомнение.

– Новому ему понравится.

– Новому?

– Если я не ошибся в попытке его прочувствовать и понять, он хочет умереть, перестать быть собой. Тот, кем он станет, может оценить историю.

– Хм. Ты же не убить его предлагаешь? Вопрос с осколками?

– Да. Это произойдёт и без моего вмешательства, мне нужно успеть забрать с него хотя бы свою часть.

– Рискованно. Поскорей избавься от Мрака, Рух. Ты мне больше нравишься добрым и заботливым, а не холодным и решительным.

– Я убью двух зайцев одним выстрелом. Мне – мою часть. Афтару – его и Мрака. А тебе нужно будет вернуться домой за зимними вещами, чтобы не простудиться. И помочь с переносом врат. Совет поговорил с твоими родителями. Отец понял, почему ты так поступил.

– Это вряд ли. Даже если понял, это не значит, что он согласен и нормально воспринимает наши действия.

– Ну, меня он не стремился убить, когда я заглянул поговорить с ними. Будешь избегать встречи дальше?

– Давай лучше сначала к Афтару, – вздохнул Зак, – хотя и ему тоже рассказать всё это...

– Неудобно, знаю. Мне нужно его сначала подготовить, а потом можно будет попробовать рассказать и перенести врата. А тебе нужно будет минимум не блокировать в мыслях Подгорный, а ещё лучше – закончить эту часть истории, связанную с Сарой, и спокойно жить самостоятельно.

– Я отделил город от своего дома, Рух. Для меня он больше связан с тобой и ребятами.

– Однако рассказывать нам придётся о твоем доме и семье. И не перенести врата в Сосновый по ошибке. Хочешь, я пойду с тобой за вещами и буду рядом?

– Спасибо, Рухгерт. Я сам. А тебе удачи с бесхвостым. Когда пойдёшь?

– Спасибо, думаю завтра. У тебя же нет планов на ночь?

– Оставайся, – улыбнулся фелин и тряхнул гривой, – только надо приготовить ужин

– Не вопрос.