Шекспировские страсти

Ближе к концу вечера отведенная под гримёрку комната постепенно пустеет. Тэхён стоит напротив большого зеркала и, оттягивая пальцами нижнее веко, аккуратно прокрашивает его чёрным карандашом. Его гладкая кожа мерцает бронзой, острые скулы выделены тёмным контуром, а глаза выразительно подчёркнуты размытой чёрной дымкой.

— Хочу сразу накраситься к своему выступлению, — произносит он вполголоса, замечая наблюдающего за ним Чонгука. — Между выступлениями времени хватит только на то, чтобы переодеться.

— Я знаю.

Чонгук поднимается со стула и подходит ближе, позволяя себе продолжить разглядывать Тэхёна через отражение. На нём самом узкие чёрные джинсы, затянутые на талии кожаным ремнем, и заправленная в них приталенная однотонная футболка. Тэхён тоже во всём чёрном, разве что футболка смотрится на нём более свободно. Они мельком переглядываются в отражении, Чонгук подбадривающе ему улыбается, получая такую же нежную улыбку в ответ.

Теперь становится очевидным, что раньше Тэхён никогда не наносил макияж в повседневности. Потому что, если бы он это делал, мир бы точно не выдержал такой красоты, и Чонгук вряд ли бы дожил до своих девятнадцати лет.

— Чел, Чимин передал подарки! — громкий голос Хосока раздаётся неожиданно. Парень врывается в гримёрку ураганом и суёт Чонгуку в руки свёрнутый пакет без опознавательных знаков.

— Что здесь?

— У меня что, рентгеновское зрение? Чимин сказал отдать тебе.

— А он сам где?

— Сказал, что будет в зрительном зале.

Хосок уходит к Намджуну, который ржёт на всю комнату, разглядывая что-то в телефоне; Чонгук раскрывает пакет, достаёт пять одинаковых чёрных панам из плотной джинсовой ткани, украшенных стальными булавками. Поверх них лежит свёрнутая вдвое записка от Чимина со словами: «Пусть на вас будет хоть что-то одинаковое. Удачи в соревновании, желаю победы». И в конце красное сердечко.

— Эй, куда ты идёшь? — окликает он идущего к выходу Тэхёна. Из-за волнения получается немного грубо. — Нам через десять минут на сцену.

— В туалет, — отвечает тот, с вызовом вскидывая брови. — Нужно получить особое разрешение?

— Нет, конечно нет, — Чонгук мысленно бьёт себя по лбу. — Извини.

Его ещё никогда и ни один человек не заставлял чувствовать таким ничтожеством. Чонгук до сих пор не знает — друзья они или нет, хоть и друзьями с ним быть он не хочет. Тэхён ведёт себя странно. Чонгук не может отделаться от абсурдной мысли, что он держится на расстоянии не потому, что Чонгук ему не нравится, а потому что считает, что его намерения не искренние.

Те, кому всё равно — не терзают себя сомнениями.

У Чонгука перед выступлением зашкаливает адреналин. Он раздаёт парням головные уборы и просит идти за кулисы и ждать его там, а сам остаётся в гримёрке. Ему до коликов под ребрами нужно внести хоть какую-то ясность в их с Тэхёном отношения.

— Тэхён, подожди, — Чонгук бросается к нему с порога. — Остановись на секунду, я должен тебе кое-что сказать.

— Я тоже, Чонгук, — он снимает со спинки стула куртку. — Это очень важно.

— Эй, вы идёте? — Намджун заглядывает к ним через щель в двери. — У нас минута.

— Да, идём, — Чонгук глазами просит его закрыть дверь. — Выслушай меня.

— Дай мне сказать, — просит Тэхён.

— Сначала я, — он делает глубокий вдох.

— Чонгук, сейчас не время...

— Возможно, я влюблён в тебя.

— Что?

Тэхён медленно моргает, крепко сжимая в руках куртку. Он мечется взглядом по чонгуковым зрачкам, в его испуганных глазах плещется смятение.

— Нет, я неправильно выразился, — Чонгук хмурит брови. Он не до конца отдаёт себе отчёт в том, что это одно из самых важных событий в его жизни. — Я хотел сказать, что возможно влюблён в тебя уже очень долгое время.

— Чонгук... — Тэхён поджимает губы. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Я тогда уснул так рано, потому что накануне пошёл на ночную работу, чтобы заработать денег на свидание с тобой. Я мечтал зацеловать тебя во время фильма, но когда твои пальцы оказались в моих волосах, я не знаю, но мне вдруг стало так спокойно и уютно, как не было уже много лет. Рядом с тобой я впервые за три года почувствовал себя дома. И если это не любовь, тогда я вообще не знаю, как она выглядит. Я восхищаюсь твоей красотой и силой, — Чонгук открыто и без стеснения влюблённо разглядывает его лицо. — Тебе, кстати, очень сильно идёт этот блеск, — он нежно касается ладонью его лица, ведёт большим пальцем по гладкой щеке. — Мне кажется, он будет хорошо смотреться на моих губах.

— Нам пора идти.

Тэхён убирает от своего лица его руку и, аккуратно обойдя, стараясь не задеть плечом, надевает на ходу куртку. Чонгук готов провалиться от неловкости под землю. Он молча отдаёт ему джинсовую шапку, прячет глаза под козырьком своей.

Они успевают выйти на сцену последними. Яркий слепящий свет софитов не позволяет разглядеть зрительный зал, но Чонгук не сомневается — он заполнен под завязку. Он со всем присущим ему уважением кланяется преподавателям, они занимают свои позиции. Пять неподвижных фигур, одновременно оживающих с первыми звуками музыки.

У Чонгука под ребрами саднит сердце, и он очень благодарен Чимину за то, что под плотными полями его лицо хотя бы наполовину скрыто от любопытных глаз. Каждое движение доведено до автоматизма. Чонгук не сомневается в своих танцорах, он уверен, что все они двигаются как единый живой организм. А что, если Тэхён подумал, что Чонгук сказал ему о своих чувствах только затем, чтобы тот не испортил ему выступление? Выражение его лица говорило именно об этом. Теперь Тэхён будет относиться к нему с ещё большим недоверием. Чонгук настолько глубоко теряется в своих мыслях, что перестаёт слышать музыку. Бас отбивает ритм на периферии сознания, и когда он сосредотачивается на ней снова, понимает: он перепутал хореографию, повторив во втором припеве связку движений из первого. Выступление продолжается, но Чонгук уже хочет всё бросить. Сбежать со сцены или провалиться под неё.

Этот позор видел весь зал. Видели его преподаватели и четверо танцоров за его спиной. Чонгук только что собственными руками перечеркнул своё будущее. Он задыхается, дотанцовывая через силу, и как только музыка умолкает, он сбегает под незаслуженные аплодисменты непритязательной публики.

— Что случилось? — Сокджин догоняет его первым.

— Я ошибся.

Чонгук зажмуривается, не веря своим собственным словам. Сказать подобное вслух — равносильно добровольному признанию в поражении. Он сгибается пополам, упираясь ладонями в колени. Кто-то из парней пытается положить руку ему на плечо, но Чонгук смахивает, выворачиваясь. Не нужно его жалеть, ему не нужна жалость. Кровь стучит в висках, к горлу поднимается тошнота. Он снимает с головы давящую шапку, отбрасывает её куда-то на пол. Волосы под ней взмокли.

— Это было не критично, успокойся, всё было круто. Зрителям понравилось.

«Было не критично» и «зрителям понравилось» — не оправдание, и ожидать после такого первое место бессмысленно. И никакие слова поддержки и утешения не помогут.

Поток студентов выносит его за кулисы к работникам сцены, кто-то из дежурных по технической части даёт распоряжение поменять на сцене освещение.

Опомнившись, Чонгук поднимает голову, возвращаясь в чувства. Он чуть не забыл, что прямо сейчас будет выступать Тэхён, а они разминулись, ушли в разных направлениях от сцены, и теперь он даже не сможет пожелать ему удачи. Подумаешь, Чонгуку не ответили взаимностью на признание после двухнедельного общения. Он всё равно не намерен отступать.

Он выбирается из закулисья в тёмный зрительный зал, пригнувшись, проходит между рядами и опускается на ступеньки в самом центре, напротив сцены. Прямо перед ним под сценой восседает преподавательский состав вместе с приглашенным столичным гостем. Они о чём-то оживленно перешёптываются, активно используя жестикуляцию. Или обсуждают предвкушение от предстоящего выступления, или обсуждают то, как только что опозорился один из лучших студентов третьего курса.

Весь свет гаснет, и когда зал погружается во мрак — начинает играть незнакомая песня с приятным женским вокалом. Прожекторы загораются, но не перед сценой, как это обычно бывает, а за ней, подсвечивая лежащую на полу фигуру. Тёплая яркость нарастает, рассеивая темноту. Тэхён рывком поднимается на ноги, начинает танцевать. Статный силуэт светится из-за направленных в спину прожекторов. Слабый верхний свет позволяет рассмотреть, что он во всём чёрном. Облегающие лосины подчёркивают каждый изгиб стройных рельефных ног. Длинные рукава, грудь и горловина кофты расшиты крупными чёрными перьями, из-за чего плечи кажутся шире, чем есть на самом деле.

Чонгук видел эту хореографию только раз, но он помнит её досконально, и в сочетании с музыкой движения приобретают ещё больше смысла, впечатляют сильнее. У танца есть история, в которой Тэхён — птица со сломанными крыльями, мечтающая о свободе, которая мечется, пытаясь выбраться из тесной клетки.

Тэхён кружится на месте на одной ноге и обрушивается на пол в момент, когда быстрая мелодия резко прерывается на бридж.

«Ладно, разве ты сам ещё не устал искать одобрение»? — поёт женский голос, повторяя одну и ту же фразу на повторе.

Тэхён лежит на спине, даже с дальнего расстояния видно, как тревожно вздымается его грудная клетка. Чонгук понимает, что сейчас будет та самая кульминация его номера, которая поразила его на репетиции, он интуитивно проверяет реакцию зрителей в зале и сидящих за столом преподавателей — те наблюдают завороженно. Чонгук заранее гордится им. Тэхён сгибает ноги, подтягивает носки к туловищу, одновременно закидывая руки за голову.

«И ты удивляешься — почему? Почему?», — таинственный голос нагнетает напряжение, свет прожекторов раскаляется практически до бела. — «Никого нет рядом, никого нет рядом с тобой, когда комната погружается в тишину».

Оттолкнувшись руками от пола, Тэхён приподнимается на носки, и в момент кульминации, когда его тело мощным толчком взмывает в воздух, он падает навзничь, не вложив в руки достаточно силы.

Зрители на соседних от Чонгука креслах восторженно ахают, принимая падение за часть шоу, но Тэхён продолжает лежать неподвижно, устремляя взгляд в потолок и не предпринимая попыток подняться. Чонгук на него злится, потому что в его случае обыграть ошибку было элементарно просто.

Песня обрывается, боковой свет гаснет, а когда загорается снова — сцена оказывается пуста. Выходят ведущие, поздравляют выступивших с окончанием основной части отчётного концерта и объявляют пятнадцатиминутный перерыв, после которого выступит хор академии и будут объявлены результаты.

Чонгук вскакивает на ноги, бежит в гримёрку, но Тэхёна там не находит. Его нет ни на этаже с автоматами, ни в туалете. Он выбегает на улицу и, заметив вдалеке удаляющуюся чёрную макушку, со всех ног несётся за ним и догоняет только на углу возле перекрёстка, где заканчивается высокий забор академии с резным кованым узором.

— Тэхён, — окликает он загнанно, касаясь рукой плеча. — Тэхён, подожди!

Тот резко оборачивается, и Чонгук упирается взглядом в его мокрое опухшее лицо с красными заплаканными глазами. Слезы ровными дорожками текут по его щекам, оставляя на коже грязный след от размытого макияжа.

— Зачем ты пошёл за мной? — спрашивает он с укором, слабо отталкивая Чонгука от себя. — Возвращайся обратно, сейчас будут объявлять имя победителя. Тебе нужно быть там, — строгий голос звучит слишком уверенно.

— Да плевать мне на победителя, это всё равно не я.

— Ты не дал мне сказать, когда я тебя просил, — Тэхён растирает по лицу слёзы. — Я случайно подслушал разговор директора Квана с ректором этого института. Они мыли руки в туалете и обсуждали выступивших студентов, обсуждали нас. И весь этот концерт — не более, чем фарс и постанова. Они уже давно отобрали главных претендентов, и выбирали сегодня только между ними двумя. Между мной и тобой, Чонгук. Я хотел сказать тебе это, но ты не стал меня слушать.

— Тогда мне жаль, — в горле застревает горький ком. — Очень жаль, что у тебя не получилось. Ты танцевал так достойно, и то, что ты упал...

— Чонгук... — перебивает его Тэхён, нарочно растягивая имя. — Я не упал.

Они испытывающе долго смотрят друг другу в глаза.

— Если бы я дотанцевал до конца, — продолжает он после паузы, — они с большой долей вероятности выбрали бы меня.

— Зачем тогда ты сделал это, если знал?

— Потому что я здесь только из-за тебя.

— То, что ты согласился выступить за меня в моей команде, — злая обида заставляет его повысить голос, — не обязывало тебя...

— Дело не в сегодняшнем концерте, боже, Чонгук! — прикрикивает Тэхён. — Не тупи.

Он смотрит на него с осуждением, будто Чонгук должен знать о чём-то, должен о чём-то догадаться.

— Ты ведь не узнал меня, да? — Тэхён пытается выдавить из себя улыбку, шмыгает мокрым носом. — А я ещё всегда заступался за тебя перед Чимином, когда он называл тебя тупым.

— Я не понимаю тебя.

— Толстый мальчик с большими ушами, который всё время плакал, — у Тэхёна на глазах наворачиваются новые слёзы. — Который ничего не мог. Знаешь, почему он всё время плакал? — Чонгук бездумно мотает головой. — Потому что его отец — военный, который по полгода отсутствовал дома, а потом в один прекрасный день вспомнил, что у него есть сын и решил заняться его воспитанием. Ему не понравились проблемы ребёнка с лишним весом, поэтому он заставил его заняться спортом. На выбор — боксом или борьбой, ведь только это может сделать из ленивого дармоеда человека. Мама тайком от отца разрешила выбрать танцы, потому что мальчик до смерти боялся. Боялся людей, боялся других детей и их реакции. И она отвела его в единственную студию танцев в их маленьком городе. Где вышло так, что её сын влюбился. В другого мальчика.

Чонгук гулко сглатывает, потому что догадывается о том, что было дальше.

— А потом он узнал, — продолжает Тэхён дрожащим голосом. — Что этот мальчик, человек, ради которого он приходил в танцевальную студию — уехал. И уехал, вероятно, навсегда. И тогда он понял, что они больше никогда не увидятся, если ничего не изменится. Он плакал и упрашивал маму отпустить его через два года учиться в Пусан, но когда она начала узнавать об академии искусств — обучение оказалось платным. Отец сказал, что не даст на это ни копейки денег, что это не мужское занятие — танцевать, и тем более туда не возьмут такого тюленя, как я, — Тэхён давится рыданиями. — И я признался ему во всём... Сказал о себе правду... Я думал, он будет кричать, что я ему больше не сын, что будет оскорблять последними словами, но он схватил меня и чуть не пробил мной в стене дыру.

Чонгук не выдерживает ни его горьких слёз, ни его душераздирающего рассказа — притягивает Тэхёна к себе и крепко обнимает.

— Мама за меня заступилась и сразу подала на развод, — продолжает он, тихо всхлипывая. — Я перестал есть. Совсем. У меня началась булимия, и я за первое же лето потерял двадцать килограмм. А потом я узнал, что здесь существует стипендиальная программа для тех, кто занимается классическими танцами. Мне было тринадцать, учить меня балету профессионально никто бы не взялся, но мне повезло — у меня оказалась большая природная гибкость и очень подвижные суставы. Тренировки по четырнадцать часов в день дали свои результаты. Я сел на первый шпагат за три недели, — Тэхён замолкает, будто только сейчас начинает осознавать, что находится в чужих объятиях. Чонгук молчит, поражённый его словами, покачивает бережно, не расслабляя сильной хватки. — На вступительных экзаменах я боялся, что меня не примут. Мой уровень всё ещё был недостаточным, я был в этом уверен. Мне сказали, что я странно танцую и что они не могут понять природу моих навыков. Я сказал, что занимаюсь танцами только два года, и знаешь, что сказал мне наш директор? — Чонгук осторожно отстраняет его от себя, чтобы внимательно посмотреть в глаза. — Он сказал, что тот, кто хочет — по итогу сделает намного больше того человека, который может. Но я никогда не хотел танцевать, я просто хотел быть ближе к тебе.

— Боже, радость, — Чонгук берёт его лицо в ладони, бережно стирает грязные разводы пальцами. — Всё же сейчас хорошо, почему ты до сих пор плачешь?

— Потому что, возможно, я понял сегодня, что я хочу, очень хочу продолжать танцевать.

— Твоё место на большой сцене, — уверенно соглашается Чонгук. — Ты должен их всех в этом убедить.

Он крепко берёт его за руку, тянет за собой.

— Куда мы?

— Возвращаемся обратно, чтобы ты выступил перед судьями ещё раз.

— Я не пойду, — Тэхён испуганно округляет глаза, пытаясь тормозить подошвами. — Никто не будет давать мне второй шанс, особенно если узнают, что я специально сорвал своё выступление.

Чонгук резко разворачивается и прижимается губами к его губам, сминает их в грубом, но чувственном поцелуе.

— Просто доверься мне, — просит он. — Хорошо?

Тэхён беззвучно кивает, позволяет вести себя за руку, как ребёнка. Они переходят на бег. Чонгук отправляет Тэхёна в гримёрку умыться и переодеться, а сам бежит по коридору в главный зал. Зрители постепенно начинают расходиться, покидают зал группами. Всех, кого Чонгук встречает по пути — он просит вернуться обратно, потому что главное выступление вечера ещё не состоялось.

Уговаривать преподавателей дать Тэхёну шанс не приходится. Те неумело изображают строгость, но тот факт, что об этом их просит сам Чонгук — заинтересовывает всех. Чонгук садится на своё прежнее место на ступеньках, прижимает к лицу крепко сплетённые от волнения пальцы. Он в жизни так не волновался. В этот раз свет не гаснет. Тэхён выходит на сцену, коротким цепким взглядом ищет в зале Чонгука. Находит сразу.

А потом он танцует. Маленький утёнок из сказки, превратившийся в прекрасного лебедя. Чонгук улыбается сквозь слёзы. Он так влюблён и так счастлив.

Они приехали в Пусан с разными целями и мечтами, а в итоге добились совершенно противоположного.

Приглашённый гость, ректор института в строгом сером костюме поднимает руку, давая сигнал выключить музыку. Один из преподавателей жестом приглашает Тэхёна спуститься к ним, и Чонгук машинально поднимается на ноги и тоже направляется к их столу.

— Если вы выбираете между мной и Чонгуком, то я прошу вас выбрать его.

Чонгук ускоряет шаг, торопясь вмешаться.

— Директор Кван, не слушайте его, — кричит он, подбегая ближе. — Тэхён именно тот человек, который по-настоящему достоин обучения в Сеуле.

— Не вмешивайся, Чонгук, — шипит Тэхён строго. — Ты профессиональный танцор...

— Поэтому я как никто другой вижу твой потенциал!

— Ты заслуживаешь быть там больше меня.

— Молодые люди, вы закончили? — обрывает их директор. — Или, может нам оставить вас наедине?

— Простите, — произносят они в один голос, виновато склоняя головы.

— Итак, насколько я понял, — спокойно произносит ректор, заглядывая в лежащий перед ним лист. — Вы оба претендуете на стипендию в моём институте, но оба готовы отказаться от нее в пользу другого.

Синхронные кивки заставляют всех преподавателей озадаченно переглянуться между собой.

Чонгук сверлит Тэхёна укоризненным взглядом, и тот не остаётся в долгу, прищуривается многозначительно, посылая по воздуху вибрации своей неукротимой энергии.

— А знаете, что, пусть они сами решают между собой, — мужчина в сером костюме опускает ручку на стол, провозглашая свой вердикт, и поднимается на ноги. — Завтра до полудня жду заявление от одного из вас.

— Отнесёте ко мне в приёмную, — оживляется директор, следом поднимаясь со своего стула. Остальные преподаватели следуют его примеру. — Оставите у секретаря.

Чонгук не разделяет тэхёновой радости от объявленного решения, но когда преподаватели неторопливо уходят к выходу, бурно обсуждая выбор ресторана на вечер и оставляют их в пустом концертном зале одних, он не сдерживает себя от порыва обнять Тэхёна за талию и, притянув ближе, уложить его голову себе на плечо.

— Завтра приведу тебя за руку писать заявление, — шепчет Чонгук.

— Ты поедешь, — отрезает Тэхён. — Я и так здесь на стипендии, забыл? И тебе будет проще адаптироваться на новом месте, потому что, если уеду я — мне придётся оставлять и тебя, и маму.

— Я только нашёл тебя, чтобы опять потерять?

— Не потеряешь, у нас будет WhatsApp.

— Ты же знаешь, что это не одно и то же.

— Что ж, страсти у вас здесь происходят, достойные Шекспира, — последнее, что улавливает их слух из чужого разговора, прежде чем за ними закрывается тяжелая дверь.