Смотровая вышка
После обеда Аня ждала возле столовой чуть раньше назначенного времени. Она ловила взглядом каждого проходящего мимо старшего вожатого, всё время беспокоясь: вдруг Володе не удастся её отпросить? Вдруг их прогулка отменится? Сердце в груди стучало быстрее обычного, и она сама не понимала — от ожидания или от предвкушения.
Но стоило ей повернуть голову, как среди ребят в форме она увидела его. Володя уверенно шагал к ней, в руках держал разрешение от вожатого — ровный листок в клетку, исписанный строгими буквами. Он остановился перед ней, слегка улыбнулся:
— Готова? Тебя отпустили.
Эти два слова прозвучали почти как обещание.
Они вышли за территорию лагеря, свернули на узкую тропинку и пошли в сторону высокого холма. Солнце мягко светило сверху, пробиваясь сквозь густые сосны. Вдоволь нагретая хвоя пахла сладко, а лес был тихим, будто слушал их шаги. Аня шла рядом, чуть смущённо, но в то же время с каким-то необыкновенным спокойствием — таким, которое бывает рядом с теми, кому доверяешь, даже не успев понять почему.
— Куда мы идём? — спросила она, разглядывая заросли папоротника.
— Увидишь, — сказал Володя с той спокойной уверенной улыбкой, из-за которой у неё внутри будто что-то слегка переворачивалось.
Тропинка начала плавно подниматься вверх. Деревья отступили в стороны, и перед ними показалась высокая деревянная конструкция — смотровая вышка. Она была старая, местами потемневшая от времени, но всё ещё крепкая. На верхнюю площадку вела лестница, ступени которой тихо поскрипывали от ветра.
— Здесь служил мой отец, — сказал Володя тихо, словно рассказывая что-то очень личное. — Он часто говорил мне: «Запоминай всё. Мужчина должен продолжить дело семьи».
Аня посмотрела на вышку и вдруг почувствовала, будто она стоит на границе прошлого и будущего — на мостике, который Володе тяжело перейти, но он всё-таки пытается.
Они начали подниматься по лестнице. Воздух становился свежее, прохладнее. На верхней площадке открывался вид на весь лагерь, лес, далёкое поле. Отсюда всё казалось маленьким, нестрашным, почти игрушечным.
Володя сел на перила, осторожно, будто делал это не впервые. Аня встала рядом, держась за деревянную балку, чтобы не потерять равновесие.
— Я сюда приходил с отцом, — начал он, глядя куда-то вдаль. — Он хотел, чтобы я всё время помнил о дисциплине. О долге. О форме. О том, кем я должен стать.
Аня молчала, чувствуя, что он пытается подобрать правильные слова.
— Но я... — он глубоко вдохнул. — Я хочу играть. На пианино. Так, чтобы люди слушали и понимали, что я живу этим. Что это — моё.
Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляд от горизонта.
— А отец говорит: музыка — это несерьёзно. Что это не профессия, а баловство. И если я хочу его уважения... — Володя усмехнулся, но в этой усмешке было много боли. — ...я должен стать военным.
Ему было тяжело говорить — Аня это чувствовала. Она медленно опустилась рядом, чтобы быть ближе.
— Я понимаю, — прошептала она. — Родители тоже хотят, чтобы я поступила на инженера. «Практично, надёжно, престижно». А я... — она запнулась, впервые произнося это вслух. — Я хочу в художественное училище. Я хочу рисовать. Но я никогда не говорила об этом вслух. Даже себе.
Тишина укрыла их мягким пологом. Только ветер шелестел внизу, касаясь крон деревьев.
Володя повернулся к ней:
— Аня... Ты рисуешь так, как будто в тебе живёт целый мир. Ты должна идти за этим. Хоть куда.
Его слова прозвучали искренне, уверенно — так, как она никогда прежде не слышала.
Аня подняла глаза и впервые увидела в нём не просто уверенного старшего, не просто симпатичного парня, а человека, который боится так же, как и она. Который сомневается. Который выбирает между мечтой и чужими ожиданиями.
И от этого она почувствовала странную близость — тихую, но очень настоящую.
Вечернее солнце делало воздух золотистым. Внизу лагерь жил своей обычной жизнью, но здесь, на вершине старой вышки, казалось, время остановилось.
Словно лес слушал их двоих.
Словно сама вышка запоминала каждое слово.
И словно в этот момент они оба сделали первый шаг к своим мечтам — ещё не зная, куда эти шаги их приведут.
Они ещё долго сидели наверху, не говоря ни слова. Но это молчание не было тяжёлым — скорее, наполненным чем-то новым, невысказанным, но уже понятным обоим. Ветер слегка трепал волосы Ани, тёплые солнечные лучи медленно угасали, уступая небу вечерним оттенкам. Казалось, будто сама природа дала им эту передышку — возможность выговориться и впервые быть честными не только друг с другом, но и с собой.
Когда солнце почти скрылось за верхушками сосен, Володя поднялся.
— Нам пора идти, — сказал он мягко. — Вожатые уже скоро будут всех искать.
Он протянул ей руку, помог спуститься с высокого перила. Аня взяла его ладонь — тёплую, уверенную. В то мгновение она почувствовала, что эта рука могла бы стать поддержкой... но тут же отогнала мысль, будто боясь признаться в ней самой себе.
Спускаться с вышки было чуть страшнее, чем подниматься. Доски тихо поскрипывали под ногами, вечерний ветер стал прохладнее, но рядом шёл Володя — и от этого становилось спокойнее. Когда они спустились на землю, лес вокруг будто стал темнее, плотнее, но в этом сумраке было что-то уютное. Сосны высоко над головой шумели мягко, почти по-доброму, словно желали им удачи.
Они шли по тропинке, и между деревьев постепенно возникали огни лагеря. Сначала — слабые, рассеянные, как светлячки. Потом — ярче: электрические фонари вдоль дорожек, окна корпусов, где ребята уже собирались на вечерние мероприятия. Гул голосов, смех, отдалённый звук гитары — всё это возвращало реальность после той тихой высоты, где они только что были.
— Спасибо тебе, — сказала Аня, и в голосе её звучала непривычная для неё искренность. — За это место... за разговор... за то, что услышал.
Володя на секунду остановился и посмотрел на неё так, будто пытался запомнить именно её — с разбросанными по плечам волосами, с лёгким румянцем от вечернего холода, с глазами, в которых ещё отражалось закатное небо.
— И тебе спасибо, — тихо ответил он. — За то, что поняла. Не все могут понять... такое.
Он слегка коснулся её локтя — почти незаметно, будто боялся сделать что-то лишнее. Но это лёгкое прикосновение заставило Аню почувствовать, как где-то глубоко внутри что-то дрогнуло.
Когда они дошли до ворот лагеря, Володя остановился.
— Дальше я тебе не товарищ, — сказал он с усмешкой, слегка кивнув на строгую вожатую у входа. — Если что — скажи, что мы были на территории лагеря. Формально... почти правда.
Аня не удержалась и тихо рассмеялась. Смех вышел мягким, чистым — таким, какой бывает только тогда, когда рядом человек, с которым тебе по-настоящему хорошо.
— До завтра? — спросил он.
— До завтра, — ответила она, хотя в голове уже уверенно звучало: еще увидимся, обязательно.
Они разошлись в разные стороны: Володя — к корпусу младших отрядов, Аня — к своему. Лагерь шумел и дышал вокруг неё: ребята играли в салочки, кто-то рассказывал историю у костра, кто-то бегал по дорожкам. Но Аня шла медленно, с прижатым к груди альбомом, и всё происходящее казалось ей чуть приглушённым, будто находилось за тонкой плёнкой.
Внутри неё ещё звучал ветер с вышки. Слова, сказанные там, повторялись как тихий шёпот.
Она подняла глаза к небу — там робко загоралась первая звезда. И Аня подумала, что, возможно, в этом лете, в этом лагере, в этой странной дружбе между ними уже начинало рождаться что-то важное.
Что-то, что изменит их обоих.
И с этой мыслью она вошла в свой корпус, аккуратно закрыв за собой дверь, будто теперь берегла не только тишину, но и маленькую тайну между ними)