Встреча с отцом
Когда дождь стих, лагерь будто вздохнул — тяжело, через боль. Сырые дорожки, хлопающие на ветру полотнища флагов, запах мокрой хвои — всё казалось уставшим после ночной грозы. Дети говорили тише, чем обычно, словно почувствовали, что произошло что-то серьёзное.
Аня с утра искала глазами Володю. Она знала, что его рука зафиксирована, что он в порядке — относительно, конечно, — но всё равно хотелось увидеть, как он двигается, как держится. Мальчишки из младшего отряда уже успели принести ему нарисованную красками открытку «СПАСИБО, ВОЛОДЯ», и даже Миша ходил как-то осторожнее, будто опасаясь лишний раз тревожить друга.
Володя сидел на лавке у корпуса, когда Аня увидела его впервые за день. Плечо было перевязано, но он, привычно сутулившись, пытался одной рукой подписывать какие-то ведомости — отчетность по отряду.
— Ты не должен этим заниматься, — сказала Аня, присев рядом.
— Должен, — ответил он спокойно. — Я вожатый.
Аня хотела что-то сказать, но в этот момент у ворот скрипнул тормозами автобус. Небольшой, междугородний, такой обычно привозил продукты и почту. Но теперь из него вышел один человек. Высокий, широкоплечий, старше сорока. У него был тот же упрямый разворот плеч, что и у Володи. Он шёл быстро, размашисто — так ходят военные или люди, привыкшие командовать.
Володя поднял голову, будто почувствовал. И лицо его сразу изменилось — стало более закрытым.
— Это... — начала Аня.
— Отец, — коротко сказал Володя.
Аня сразу поняла: встреча будет непростой.
Они говорили сначала возле ворот, потом отец решительно взял сына под локоть и увёл в сторону лесной аллеи, подальше от детских глаз. Но слухи, как всегда в лагере, расходились быстрее ветра: «К Володе отец приехал. Срочно. Что-то обсуждают».
Аня долго не решалась идти за ними. Но всё равно подошла ближе, остановившись за кустами сирени. Не чтобы подслушивать — просто чтобы быть рядом, хотя бы на расстоянии.
Голос отца был резким, будто отрывистые команды.
— Володя, что это за история? Рука выбита? Ты что, совсем голову потерял?
— Мальчик тонул, — спокойно ответил он. — Я сделал то, что должен был.
— Должен был? — отец резко выдохнул. — Ты должен был думать! А не лезть в авантюры! Тебя дома ждут, а ты тут геройствуешь!
Пауза. Володя не отвечал.
Тогда отец сказал самое главное — то, ради чего, кажется, и приехал:
— И ещё... Мне сказали в школе: ты собираешься подавать документы в консерваторию? Тайком?
Слово консерватория прозвучало так, будто речь шла о чём-то опасном.
— Я готовился, — сказал Володя тихо. — У меня получается. Я хочу попробовать.
Отец фыркнул, почти рассмеялся, но смех вышел злым, сухим:
— Получается... Музыкант, значит? Пианист? На кого ты похож? Где ты видел, чтобы из нормальной семьи ребёнок шёл в эти... богемы?
Он говорил громче, чем нужно, и каждое слово будто било.
— Володя, это всё глупости. Мечты подростка. Ты уже взрослый. Пора возвращаться. Мы договорились, что ты пойдёшь в техникум. Я привёз заявление. Завтра поедем.
Между ними повисла тишина. Глухая, тяжёлая, как туман после дождя.
Володя стоял неподвижно, но Аня видела — невыносимо трудно ему не огрызнуться, не сказать что-то резкое, не защитить своё стремление. Он стоял ровно, будто перед строем, и молчал.
Отец шатнул головой, будто закрыл тему:
— Я сказал своё слово. Подумай. Но решение уже принято.
Он развернулся и пошёл к администрации лагеря, где его уже ждала Надежда Сергеевна.
Володя остался один.
Аня вышла из-за кустов. Он услышал шаги, но не повернул головы.
— Ты... в порядке? — спросила она тихо.
— Да, — ответил он после короткой паузы. — Всё нормально.
Но это не было правдой. Даже внешне — плечи напряжённые, взгляд в землю, дыхание неглубокое. Как будто его ударили, но он не хочет показать боль.
— Прости, что я... слышала немного, — сказала Аня.
— Ничего, — выдохнул он. — Тут спрятаться негде.
Он сел на камень у тропинки, уронив здоровую руку на колено. И вдруг, впервые за всё время, сказал почти шёпотом:
— Знаешь... Я ведь тайком готовился. Каждый вечер в школе, когда все расходились... У меня ключ был. Я играл до темноты. Директор разрешал, если я никому не говорю.
Он провёл пальцами по воздуху — так же, как у костра, когда «играл» на невидимых клавишах.
— Я думал... может, у меня получится. Может, примут. А теперь...
Он обронил фразу, не договорив. Будто боялся поставить точку.
Аня села рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы он знал — она здесь.
— Ты всё равно будешь играть, — сказала она тихо. — Даже если никто не верит.
Он посмотрел на неё впервые за весь разговор. Не с надеждой, но с благодарностью — спокойной, тихой, почти незаметной.
— Спасибо, — сказал он. — Просто... будь рядом. Это сейчас, кажется, единственное, что помогает.
И хотя между ними всё ещё не было открытого чувства, не было признаний, не было ничего похожего на роман, — в этот момент их связь стала глубже.
Не из-за слов.
Из-за тишины, которую они разделили.
Когда Аня вернулась в корпус, Лиза с Таней тут же окружили её вопросами — что случилось, что сказал отец Володи, почему он такой мрачный.
Но Аня только покачала головой:
— Это его дело. Не наше.
Она легла на кровать и смотрела в потолок, слушая, как ветер колышет мокрые ветви сосен.
А у неё внутри всё никак не могло успокоиться.
Нельзя так ломать человека, подумала она.
Особенно того, кто умеет слышать музыку даже там, где другие её не замечают...